ВЛАДИМИР АРТЫКОВ

Уходящая натура. Глава 56

В двух залах дворца XVIII века Культурного центра Вооруженных Сил Российской Федерации искусствовед Татьяна Владимировна Трибушинина предложила провести нашу с Риммой персональную выставку, приурочив ее к моему юбилею – 75 лет со дня рождения. Дом с колоннами на Суворовской площади был знаком мне еще с детства как Центральный Дом Красной Армии им. М. В. Фрунзе, однако, моя мама принципиально называла его Екатерининским дворцом.

По соседству с ним возвышалась урбанистическая громада 30-х годов – театр Красной Армии. Помню, как папа в 1947 послевоенном году принес нам с сестрой два билета в театр. Отдавая их моей сестре Соне, сказал:
– Спектакль «Сказка о правде» поставлен в театре Красной Армии по поэме Маргариты Алигер, лауреата Сталинской премией. Эти билеты на премьеру. Думаю, что вам будет интересно посмотреть не только представление о бессмертном подвиге Зои Космодемьянской, но и увидеть самый большой театр в Москве, где самый вместительный зал и самая большая сцена.
Я возразил:
– Разве не в Большом театре самая большая сцена? Мы там с мамой недавно смотрели балет «Щелкунчик» Чайковского еще в довоенных декорациях.
– Пойдете в театр, сами все и увидите. Потом поговорим, где сцена больше, – засмеялся папа.
Старшая сестра Женя, студентка строительного института, услышав наш разговор, посмотрела на меня и заметила:
– В некоторых спектаклях на сцену театра Красной Армии выезжает настоящая военная техника: броневики, танкетки, пушки. А на одном из представлений я видела даже настоящий аэроплан У-2. Он въезжал на сцену, и пропеллер у него крутился.
После слов сестры о военной технике на сцене я загорелся и с нетерпением стал ждать субботы. Действительно, мое детское воображение поразила невероятная величина сцены, но надежда увидеть хотя бы один броневик не оправдалась. На сцене были только наши партизаны, одетые в телогрейки, валенки и шапки-треухи и немецкие солдаты – они пытались согреться в эти сильные русские морозы, кутаясь в женские шерстяные платки. Тогда же в журнале «Техника-молодежи» я прочитал о своеобразной архитектуре театра Красной Армии: «Если взглянуть на это здание из кабины аэроплана или из гондолы дирижабля, пролетающего над ним, можно увидеть, что театр построен в виде огромной пятиконечной звезды».
Уже, будучи взрослым, я не раз бывал там, смотрел спектакли с участием любимых артистов: Владимира Зельдина, Людмилы Касаткиной, Нины Сазоновой, Людмилы Чурсиной.

Все это живо воскресло в моей памяти после предложения Татьяны Трибушининой сделать выставку в Екатерининском дворце.
Я ответил:
– Спасибо, Танечка, конечно, согласен. Замечательная мысль – отметить одновременно и мой юбилей и открытие выставки.
– Я предполагала твое согласие и заранее придумала название выставки: «Перекрестки истории. Европа-Азия». Договорилась и с начальством о возможном банкете.
– Ты умница, Таня, все придумала правильно.
– Тогда я заказываю афишу, поставим ее на мольберт, так у нас принято. Двух больших залов на втором этаже будет вполне достаточно, чтобы разместить шестьдесят картин в один ряд. А в «Белом зале» сервируем стол. Но заранее предупреждаю, что количество приглашенных не должно превышать полсотни, чтобы все комфортно разместились за банкетным столом. В зале достаточно места и для торжественного открытия выставки и для танцев во время банкета.
– Таня, спасибо, с гостями все ясно и с танцами тоже! Замечательно придумала! Но афишу я предлагаю повесить в коридоре на стене, перед входом в зал, а на мольберт поставим мою новую работу «Портрет Зареты Матуевой». Думаю, что он станет центром экспозиции.
– Ты написал портрет жены Гладышева?
– Да. Мне доставило большое удовольствие работать над портретом красивой, доброй и умной горянки, жены моего друга.
– Экспозицию вы будете делать сами, или доверитесь нам с Павлом Платоновичем Бойко?
– Будем благодарны, если экспозицию проведешь ты и Бойко. Он, как я знаю, возглавлял Студию военных художников им. М. Б. Грекова, я ценю его как мариниста и портретиста. Помню его – «Черное море», «Реквием», «Портрет В. В. Путина на крейсере», «Портрет полковника Пирушкина». Кстати, о Пирушкине! Расскажу тебе интересный случай. На юбилее Павла Платоновича я познакомился с Пирушкиным. Он скромно стоял около своего портрета работы художника Бойко очень довольный производимым впечатлением, поскольку сходство было поразительным. С портрета на нас смотрел двойник полковника, только в военном кителе с погонами, при всех орденах и медалях. Сам же герой стоял рядом с портретом в штатском костюме и галстуке. Но я сразу узнал его.
– Это же вы на портрете? – спросил я.
– Так точно, это я, – несколько смущенно ответил он.
– Поразительное сходство!
Мы разговорились. Каково же было наше с ним удивление, когда выяснилось, что мы оба – дети Арбатских переулков, и даже вместе учились в одной 59-й школе в Староконюшенном переулке, только он тремя классами старше. Пирушкин после пятого класса ушел в суворовское училище, стал профессиональным военным, служил на Дальнем Востоке в пограничных войсках.
– Наше Управление находилось в Хабаровске – столице Дальнего Востока. Красивый зеленый город на обрывистом берегу Амура, – стал доверительно рассказывать Пирушкин. – По долгу службы мне частенько доводилось бывать в Хабаровске, там уже не чувствуешь себя островитянином. Сахалинцы так и говорили – был на материке, или – прилетел с материка.
Он широко улыбнулся.
– По натуре я большой любитель оперетты, а в Хабаровске был замечательный Театр музыкальный комедии. Он стоял напротив Дома офицеров. Я не пропускал ни одной премьеры и даже был знаком с артистами: примадонной Валерией Французевой и ее постоянным партнером Петром Кисленко. Может, слышал о них что-нибудь.
Я засмеялся:
– Не только слышал, но и очень хорошо знаю их. В Хабаровском театре я проработал один сезон. Осуществил художественное оформление оперетты «Марги».
– «Марги»? – воскликнул Пирушкин, – Это про негритянку, которая на советском пароходе тайком хотела попасть на Московский фестиваль молодежи и студентов?
– Да, он самый.
– Признаюсь тебе, Володя, что тогда меня волновали только артисты, а режиссеры, художники и композиторы – не запоминались. Хотя, такие имена как Штраус, Кальман, Дунаевский мне знакомы еще с суворовского училища, когда нас строем водили в театры, – засмеялся Пирушкин.
Мы помолчали. Затем я рассказал ему, что в 60-е годы был на Сахалине в киноэкспедиции. Мы должны были снимать уходящую натуру на острове Тюлений в Охотском море. Неожиданно Пирушкин вопросительно посмотрел на меня и осторожно спросил:
– А в каких местах еще довелось побывать?
– Южно-Сахалинск, Корсаков, Макаров, Паранайск и на Стародубской заставе.
Лицо Пирушкина изменилось, и он радостно обнял меня.
– Я в это время как раз там и служил, Стародубская застава также находилась в моем непосредственном подчинении.
– Надо же! В такие совпадения я раньше не верил. Когда в юности зачитывался любимой книгой Каверина «Два капитана», меня удивляло и настораживало – как могут герои книги неожиданно встречаться в самых отдаленных точках нашей огромной страны. Я относил это к фантазии автора: все эти случайные встречи то в Заполярье, то на фронтах Великой Отечественной, то в родном городе Энске, а то и в Москве. Оказывается, такое бывает!
– Еще как бывает! Вот мы с тобой, Володя, раньше не знали друг друга, а бегали по одним арбатским переулкам, учились в одной школе, ты снимал кино на Сахалине, а я там охранял границу. Прошло немало лет, и мы встретились в Москве, в этом славном доме, который не раз менял вывеску, но для нас с тобой был и остается Центральным домом Красной Армии им. Фрунзе.
Мы крепко обнялись с полковником, уже как давние друзья, как дети войны, как дети Арбата!

6 ноября в «Белый зал» Екатерининского дворца собрались мои родные и друзья.
Многие давно не встречались друг с другом и теперь имели возможность поговорить, осмотреть экспозицию выставки, обменяться впечатлениями. Вокруг портрета Зареты стоящего на мольберте собрались гости – красивое лицо модели вызывало восхищение.
– Кто эта прекрасная незнакомка? – наперебой спрашивали мои друзья.
– Это жена Гладышева. Они скоро подойдут, и тогда вы сможете увидеть и сравнить – уловил я сходство с моделью или нет.
Юрий Иванович Нехорошев на правах художественного критика взял на себя роль гида, пересыпая свои искусствоведческие объяснения анекдотами из жизни богемы и вызывая взрывы хохота.
– Картины Пабло Пикассо выгрузили у входа в Лувр, где готовилась выставка великого художника, и они некоторое время оставались у входа в музей без присмотра. Директор Лувра, увидев неохраняемые никем работы, испуганно обратился к художнику:
– Пабло, вы оставили на улице без присмотра свои бесценные произведения! Картины же могут украсть!
– Не волнуйтесь, месье Жан, – спокойно отвечал художник, – их никто не тронет, я еще не поставил на них свой автограф.
Или:
– Художник пишет обнаженную модель в своей мастерской. В перерыве они решают выпить чашечку кофе, и модель, накинув халатик, присаживается к столу. Неожиданно раздался стук в дверь.
– Это жена! – испуганно вскрикивает художник, – раздевайся скорее, я боюсь, как бы она не приняла тебя за мою любовницу.
Гости осматривали выставку. В это время моя сестра Соня, племянница Дженета, внук Виктор, муж дочери Сергей, Алла Нагаева, Наташа Шубина, художественный редактор журнала «Юный художник», и Надежда, жена Антонио Бальестероса, хлопотали, помогая Римме накрывать стол. Тонко нарезанная ветчина и салями, бутерброды с икрой и красной рыбой, фаршированные баклажаны, салат оливье, люля-кебаб, жареные цыплята, пирожки с мясом, грибами, зелень, овощи и фрукты вскоре заполнили длинный стол, покрытый белой скатертью. В шеренгу выстроилась внушительная батарея горячительных напитков, шампанского и соков. Букеты цветов, подаренные моими друзьями, яркими красками вспыхивали на широких подоконниках зала и на полу под картинами.
Залы заполнялись гостями. Пришли президент Международной Академии Творчества Гладышев с супругой Заретой и вице-президент Фомичев с женой Наташей. Началась торжественная часть открытия выставки.
Режиссер Ахмат Маликов успел к этому времени снять наши картины, общие планы залов выставки, гостей, взять у них краткие интервью, отснять крупные планы, женщин, накрывающих стол, словом, все то, что понадобится ему для монтажа будущего фильма.

Трибушинина подошла к микрофону и предоставила слово Георгию Павловичу Гладышеву, назвав все его ученые степени и звания.
Ахмат навел объектив на него.
– Сегодня у нас юбилей замечательного художника Владимира Аннакулиевича Артыкова, – начал он. – Владимир – душевный прекрасный человек. С Риммой Николаевной они составляют единое целое. Это удивительный случай, когда супруги поддерживают друг друга не только в семейных отношениях, но и в большом искусстве.
Владимир Аннакулиевич удивительная личность, творческий человек, любит работать, произведения его самобытны, стиль его творчества прекрасен.
Ваш труд связан с единением национальных культур, а общемировая культура рождается при взаимодействии национальных культур.
В этой связи хочу напомнить, что произведения Артыкова находятся не только в Государственной Третьяковской галерее и музеях России, но и в государственных картинных галереях наших бывших союзных республик: Туркмении, Украины, Казахстана, Азербайджана, Таджикистана, Киргизии.
От имени нашего академического сообщества, президиума, а также от имени всех наших друзей: Юрия Осипова, Зураба Церетели, Анатолия Логунова, Ирины Архиповой, отмечаем этот день и помним, что у нас есть друг, который рядом с нами и на него всегда можно положиться. Сейчас быть другом не так просто. От имени всех академиков поздравляем вас и всю вашу большую семью Артыковых!
Желаем процветания, здоровья, счастья, самого прекрасного, что есть в жизни!
Я был благодарен за искренние слова выдающегося ученого Георгия Павловича Гладышева и подумал, что сказанные слова обращены не только ко мне, но и ко всем художникам на евразийском пространстве.

Леонид Мирзоев и Юлия Андреева, наши давние друзья взяли слово.
– Я знаю Владимира очень давно, помню, когда он пришел из армии… – начал говорить Леня.
– С флота! С Балтийского флота! – поставленным актерским голосом громко поправил его Роберт Спиричев.
– С флота, конечно, – ничуть не смущаясь, продолжил Леня. – Мы с Юлей узнали, что юбилей нашего друга будет проходить в доме Вооруженных Сил, и подумали, что наград и карьеры по морской службе у Володи нет. Поэтому мы посоветовались с Юлей и решили заполнить несправедливый пробел в твоей биографии, присвоить тебе, Володя, сразу звание русского генерала – участника Бородинского сражения 1812 года! Это – весомая прибавка к твоему академическому статусу!
Юля достала из черного пакета постер в золотой раме.
– Мы решили подарить тебе вот это! – многозначительно произнес Леня.
Они вдвоем высоко подняли картину, показывая ее гостям. Раздался дружный смех и аплодисменты.
Постер оказался двойным портретом. Все подошли к Лене и Юле, чтобы поближе разглядеть золотые эполеты с бахромой, голубую орденскую ленту и кресты на моем генеральском мундире с золотым шитьем. Тугие белые лосины на моих ногах были заправлены в высокие ботфорты со шпорами. В бравом генерале я узнал себя, но в моей памяти мгновенно высветился образ моего дяди Александра Александровича Дроздовского, старшего маминого брата, кадрового офицера Красной Армии, на которого я в этой генеральской форме стал очень похож.
Я сразу вспомнил съемки фильма «Кутузов», проходившие в конце войны на Мосфильме, где его полк снимался в массовых сценах, а он сам сыграл маленькую эпизодическую роль французского генерала, адъютанта Наполеона.
На постере рядом со мной была изображена моя благоверная Римма Николаевна в роскошном голубом шелковом платье с бантом на груди, в парике XVIII века и шляпке с цветами – одним словом – генеральша! Этот подарок произвел фурор среди гостей и поднял мне настроение. Под аплодисменты мы расцеловались с Юлей и Леней.

Татьяна Владимировна объявила:
– Открытие выставки состоялось. Теперь переходим к юбилейной части нашего вечера, прошу всех пройти к столу.
Ахмат взял в кадр общий план сервированного стола, плавно панорамируя, наводил объектив, снимая крупным планом произносящих тост, продолжал свою панораму по лицам гостей за столом, выхватывая интересные фрагменты оживленных бесед.
Первым поднял бокал мой давний друг Роберт Михайлович Спиричев:
– Скоро будет шестьдесят лет, как мы познакомились с Володей в Талине, на флоте. – Роберт еще раз, но, уже подражая эстонскому произношению, медленно произнес:
– Талли-ин, Таллли-ин. Кулли, Вальдемар, тэрэ, тэре!
Роберт помолчал – выдержал паузу.
– Судьба кидала нас то туда, то сюда, но наша дружба и большая взаимная любовь не прерывалась никогда, – Роберт поднял бокал.
Его взрослый сын Миша добавил:
– Моими первыми словами в жизни были: мама, папа, Артыков.
Тамара Спиричева продолжила:
– У Володи огромнейший талант на дружбу. Я чувствую, что у каждого из вас есть ощущение, что вы самые близкие его друзья. И каждый раз, когда слышу его голос по телефону, я чувствую его тепло, у меня возникает такое же ощущение близости, как и у вас, его друзей.

Ахмат навел объектив камеры на Юлю Андрееву.
– Ты угадал Ахмат, я как раз собиралась поздравить Володю.
– Я это почувствовал, Юленька, и поэтому взял тебя в кадр крупным планом. Говори. Записываю.
– Я благодарна своему мужу Леониду Мирзоеву, что жизнь так сдружила нас с Володей. Мы больше родные, чем друзья. Мы узнаем всегда что-то новое на выставках Володи, это для нас большой праздник. Володе и Римме повезло друг с другом – это две половинки одного яблочка, они совпали и нам дали счастье общения с ними, которое не может сравниться ни с чем. Это глыбы такого масштаба и в творчестве, и в дружбе, и в любви друг к другу, что смотришь на них и радуешься, что они у нас есть. Я поднимаю бокал за то, чтобы тепло наше не давало им охладеть ни в искусстве, ни в дружбе, ни в любви.
Леня добавил:
– Когда мы были студентами, нам на новый год в Постпредстве выдавали по 1000 рублей. Обычно нормальные студенты покупали себе что-то из одежды. Я предложил Володе купить что-нибудь модное.
– Нет, – отвечал он, – лучше выпьем и закусим, здоровье – дороже!
Я думаю, что самая прекрасная и замечательная черта у тебя, Володя, – то, что ты никогда в жизни не предавал никого. Ты дружбу несешь всю жизнь и даже прощаешь людям маленькие изъяны, которые могли бы тебя подвести. Я хочу выпить за то, чтобы ты был всегда честен и не жаден!
Легкий юмор Лени вызвал оживление, одобрительный смех и аплодисменты.

Увидев направленный на себя объектив камеры Ахмата, фотохудожник Антонио Бальестерос поднялся и, держа в руке бокал шампанского, произнес:
– Владимир Аннакулиевич – прекрасный рассказчик. Книга воспоминаний, которую он сейчас пишет, и первым читателем которой я являюсь как редактор, это увлекательное повествование об истории нашей страны. Из рукописи я так много узнал о вашей жизни, о произведениях живописи, о работе в театре и кино. Книга начинается с довоенных времен и охватывает период до наших дней.

Б. М. Кустодиев. Групповой портрет художников «Мира искусства». 1920

Жена Антонио, обаятельная и улыбчивая красавица Надежда дополнила слова мужа:
– Я хочу выпить за вас, Владимир Аннакулиевич и Римма Николаевна! За ваш союз, за ваше творчество и за вашу необыкновенную любовь друг к другу. Это всегда чувствуется, Римма Николаевна души не чает в вас, а вы в ней. Хочется, чтобы этот союз продолжался бесконечно.

Следом встал Юрий Борисович Леонов. Он сказал:
– Еще в 1916 году Борис Кустодиев в своей картине «Художники «Мира искусства» увековечил русских живописцев нового направления. Это – Грабарь, Рерих, Бенуа, Петров-Водкин, Сомов и другие. Ваша картина «Серебряный шар искусств» – это одно из событий современной живописи. Вы, Владимир Аннакулиевич, в своей картине тоже собрали наших известных современников: ученых, поэтов, художников. Это Церетели, Гладышев, Коржев, Ахмадулина. Не случайно, вы удостоены высокой награды Российской академии художеств медалью «Шувалов». Это дорогого стоит!
Обаятельная и улыбчивая Татьяна Леонова добавила:
– Сегодня мы встретились с настоящим искусством, что очень приятно. К сожалению, это случается далеко не на каждой выставке.

Ахмат перевел объектив камеры на Зарету:
– У каждого человека есть зеленая тропа и тропа желтая, я желаю, чтобы зеленая тропа сопровождала вас всегда. Созданный вами мой портрет, уважаемый Владимир Аннакулиевич, мне так понравился, что трудно найти достойные слова. Я увидела себя совсем другими глазами. Спасибо вам! Желаю, чтобы ваша жизнь процветала. Здоровья вам и счастья!

Застолье продолжалось. Я не присаживался и старался уделять внимание своим гостям. Юрий Иванович громко произнес, перебивая общий гомон:
– Урожай художник собирает с душ человеческих, когда пишет портреты, когда пишет пейзажи, когда пишет красивых обнаженных женщин, – он показал рукой на картину «Дочки матери», где на берегу моря отдыхали мамы с детьми.
И уже со свойственным ему юмором, держа в руке рюмку, добавил:
– В шутку я назвал эту картину «Безотцовщина», там нет ни одного мужчины. К сожалению, так бывает, особенно сейчас!
И уже серьезно продолжал:
– Переехав в Москву, Артыков нашел себе хорошего друга жизни, Римму Николаевну.
Ему повезло: в первый раз, когда остался жив в ашхабадское землетрясение, второй раз, когда спасся от московских невест, а в третий раз, когда нашел жену. Ему крепко повезло, он хоть и не очень верующий человек, но грехи ему были прощены, и был он удостоен счастья – он нашел жену. Семья продолжает сегодня работать. Выставки показываются в Москве и других городах и пользуется большим успехом, потому что в них есть не только понимание Туркмении и России, есть духовность, которая направляет нас на понимание существа человека. И когда Артыков пишет «Эдем», – Юрий Иванович опять показал рукой на картину, – художник мечтает, чтобы и на русской земле был рай. Будем, надеяться!
Юрий Иванович под аплодисменты выпил рюмку и показал рукой еще на одну картину:
– Вы видите, это – «Комсомольская свадьба», она плавно переходит в свадьбу ветеранов, – он провел рукой вдоль стола и грустно обвел взглядом сидящих и залпом выпил еще раз.

Когда вечер был в полном разгаре, дверь зала отворилась, и вошел Булат Мансуров.
Его поддерживал под руку помощник. Римма встретила их, поставила на стол чистые приборы и наполнила рюмки. Для меня приход Булата был полной неожиданностью, поскольку его супруга Елена Луначарская говорила мне, что он тяжело болен и находится в клинике. Я был счастлив видеть своего старинного друга, великого режиссера, с которым мы работали еще в 60-е годы на двухсерийном фильме «Утоление жажды» по роману Юрия Трифонова.
Мы обнялись.
– Володя, я неважно себя чувствую, я приехал к тебе прямо из больницы. Долго я находиться здесь не смогу, поэтому позволь мне сразу сказать о тебе теплые слова.
Ахмат навел объектив камеры на Мансурова.
Я представил его гостям:
– Мой друг Булат Мансуров. Народный артист России. Кинорежиссер. Академик.
Фильм «Утоление жажды», где Булат был режиссером-постановщиком, а я художником-постановщиком снимался в пустыне на трассе строящегося Каракумского канала. В этом фильме играл всенародно любимый артист Петр Мартынович Алейников. Для него это была последняя роль в жизни. В картине снималось созвездие замечательных актеров, таких как Олег Жаков, Артык Джалыев, Анатолий Ромашин, Леонид Сатановский, Раиса Недашковская.
Булат встал, пристально оглядел сидящих гостей, немного помедлил. Его рука слегка дрожала.
– О статусе нашей дружбы Володя уже все сказал, – бархатным баритоном начал говорить Булат, – прошло почти 50 лет, как снимался наш фильм «Утоление жажды». Дружба, зажаренная на песках Каракумов, она не ржавеет. – Голос Булата дрогнул и он не сразу продолжил говорить, – поэтому я, несмотря на постельный режим, несмотря на больную ногу, все-таки пришел, чтобы подтвердить, Володя, свою верность тебе как человеку и как художнику. Это самое главное, когда коллеги признают своего коллегу. Володя принадлежит к той категории художников, которые трудятся сердцем и душой, которые не требуют никакой компенсации, а компенсация сама находит его, и, прежде всего, уважением его коллег. Володенька, милый, дорогой! Я тебе желаю в твоем маленьком еще возрасте, быть таким всегда. Будь здоров!
Булат выпил рюмку до дна. Мы крепко обнялись. Булат подарил мне модель ахалтекинского коня, искусно сделанного из кожи, с узким туркменским седлом, короткими стременами и сбруей.
– Это тебе в память о нашей совместной работе в песках Каракумов.

2 января 2011 года я с утра стоял у мольберта. У меня есть правило – заканчивать картину уже вставленную в раму. Так было и сейчас. Я готовил «Мир Нико Пиросмани» к предстоящей академической выставке, посвященной 150-летию со дня рождения великого грузинского художника. Раздался телефонный звонок.
– Володя, – услышал в трубке мягкий баритон Булата, – я бы очень хотел, чтобы ты пришел ко мне на Большую Никитскую в мой центр Эйзенштейна. У меня соберутся знакомые тебе люди: сценарист Маргарита Малеева, вдова режиссера Аждара Ибрагимова, Фрида Емельянова с сестрой Аидой, Альберт Атаханов, он недавно вернулся из Китая. Моя жена Лена, к сожалению, занята в концерте, но ты обязательно приходи с Риммой. Пока я елку еще не разобрал, так что можно выпить за встречу нового 2011 года. Женщины мне заявили официально: «Если Володя не придет, мы тебя, Булатик, просто убьем». Так что пожалей меня и приходи.
– Булат, успокой их, скажи, что я обязательно приду, но только со своим самоваром.
Булат рассмеялся.
– Конечно с Риммой.
Ровно в четыре часа дня мы поднимались по крутой лестнице дореволюционного дома на Никитской. Гости уже собрались за праздничным столом.
Булат сказал мне:
– Лена дома приготовила традиционное блюдо кочевников – плов с бараниной и, завернув казан, чтобы не остыл, принесла сюда, а сама ушла на работу, у нее сегодня концерт.
– Это ты точно, Булат, подметил о плове кочевников. Не знаю профессии в искусстве, более кочевой, чем у кинематографистов. Ты же знаешь, чтобы снять несколько удачных эпизодов, а то и несколько кадров, приходится пересекать страну от Петербурга до Владивостока, от Томска до Якутска. Снимая даже один фильм, изучишь страну не по географическим картам, и все ради нескольких минут экранного времени.
– Да, Володенька, ты абсолютно прав, – Булат серьезно посмотрел мне в глаза и задумчиво сказал. – Мы всегда об этом думаем, ведь это – жизнь художника. В кино ищем точный кадр, в живописи и скульптуре – выразительную композицию и пластику, в музыке – мелодию и ритм, в жизни – душевное равновесие, в дружбе – верность и любовь. Это и есть – гармония.

Маргарита Малеева, высокая статная дама, с гладко причесанной головой рассказала:
– Летом 2009 года меня пригласили в Баку, отмечалось 90-летие Аждара Ибрагимова. Я полетела на вечер памяти своего мужа, добрейшего человека. В Баку он похоронен, его там ценят, помнят и почитают.
– Мы с Булатом его хорошо помним,– сказал я, – когда Аждар снимал фильм «26 Бакинских комиссаров». В это время Булат, оператор Ходжакули Нарлиев и я выбирали натуру для «Утоления жажды». Аждар снимал в песках Туркмении – недалеко от Небитдага. После съемок «расстрела комиссаров» Аждар пригласил Булата, Ходжакули и меня в Красноводск, на побережье Каспийского моря, где ему предстояло снимать сцены в сохранившейся до того времени подлинной камере Красноводской тюрьмы. Там когда-то под арестом содержались 26 бакинских комиссаров.
В сентябре 1918 года из тюрьмы их повезли по железной дороге в восточном направлении от побережья Каспия в глубь песков. Недалеко от железнодорожных станций Аннау и Гяурс комиссаров отвели метров на сто от дороги и расстреляли.
Эпизод с «расстрелом» уже был снят Аждаром, но ему еще предстояло доснять сцены в Красноводской тюрьме. В кино так бывает: конец фильма Аждар снял в первую очередь, а начало фильма ему еще предстояло снимать.
В 60-е годы, когда Аждар Ибрагимов снимал свой фильм, этот тюремный комплекс был давно превращен в Музей 26 бакинских комиссаров. В здании музея были собраны подлинные документы и личные вещи комиссаров. Картины художников, висевшие на стенах музея, рассказывали об их судьбе. Перед входом стояли их бюсты, изваянные в граните.
Пока подготавливали к съемкам тюремную камеру, чтобы утром следующего дня начать с актерами репетировать, Аждара и нас пригласил в гости на плов с осетриной директор Красноводского рыбзавода. А на следующий день начальник паромной переправы Красноводск – Баку нас угощали пловом с качкалдаком – черной уткой.
Такого плова мне прежде не доводилось видеть, а тем более есть. Выглядело это очень красиво: на белом рисе глянцем сверкали зажаренные небольшие черные тушки качкалдаков. Перепончатые утиные лапки были сварены и с бульоном поданы отдельно в пиалах.
Аждар и я отдали предпочтение плову с осетриной, Булату понравился плов с качкалдаком.
– Нет, ребята, – сказал Ходжакули, – этим деликатесам с черной уткой, да и с осетриной, я предпочитаю традиционный плов из мяса молодого барашка, поджаренного на курдючном сале.
Мы спорить не стали и согласились, что под водку любой плов годится.
Эти три дня, проведенные с веселым, остроумным, очень добрым и талантливым Аждаром Ибрагимовым я вспомнил теперь, когда за пловом у Мансурова встретил сценариста Маргариту Малееву, вдову Ибрагимова. Она много делает для сохранения памяти кинорежиссера, сценариста, писателя, мужа.

После плова, за чаем, Булат тихо сказал Римме:
– Сфотографируй нас с Володей.
Мы прошли в его кабинет, где сверкала игрушками и серпантином небольшая елочка.

Булат Мансуров и Владимир Артыков на встрече в Фонде Сергея Эйзенштейна

На стене висел фотопортрет Сергея Аполлинариевича Герасимова, великого режиссера, чью мастерскую окончил Мансуров.
Булат мне еще раньше рассказывал:
– Когда я снял курсовую работу – фильм «Состязание», Сергей Аполлинариевич сказал мне: «Ты снял серьезную философскую картину, мне тебя учить больше нечему. Ты состоялся как художник. Сдай экзамены по теоретическим предметам, а твое «Состязание» я засчитываю как дипломную картину».
Так я на полтора года раньше своих однокурсников стал кинорежиссером.
Мы с Булатом сели на стулья, за нашими спинами была видна елочка, напоминающая о наступившем 2011 годе, на стене висел фотопортрет Сергея Герасимова.

23 апреля 2011 года на сороковой день после ухода из жизни Булата Мансурова состоялся вечер памяти в Центральном Доме кино на Васильевской.
Пришла вдова Елена Луначарская, их дети – двое сыновей и дочь. Пришли актеры, которые снимались в его фильмах, почитатели таланта Булата, друзья. Вечер памяти вел наш общий с Булатом друг – кинорежиссер Али Хамраев. Выступали известные киноведы, режиссеры.
Хамраев предоставил слово и мне. Я рассказал о нашей совместной работе на фильме «Утоление жажды» и нашей пятидесятилетней мужской дружбе.
Эпилог
Тяжело терять родных близких людей. Каждый уход из жизни дорогого мне человека оставляет в сердце незаживающую рану. Круг твоего общения с годами сжимается, словно шагреневая кожа. И в сознании поселяется страх остаться одному, без друзей, которых уже давно воспринимаешь как своих родных.
Не хочется остаться одному, и с надеждой тешишь себя желанием уйти раньше других, особенно если они моложе. А когда придет и их черед уйти в мир иной, продолжит жизнь новое поколение. Так будет всегда.
Грустно сознавать, что самую главную картину ты еще не написал, не высказал слова любви и нежности своим близким, возможно, не сделал для них того, что они ждали от тебя.
Долгая и очень короткая жизнь художника – один беспрерывный сеанс обнаженной модели. Это и есть вечность.