ВЛАДИМИР АРТЫКОВ

Уходящая натура. Глава 49

Летом 1997 года телеоператор Расул Нагаев, кинооператор Леня Мирзоев и я навестили нашего давнего друга художника Бенуарда Владимировича Степанова. Вид из огромных окон новой мастерской в Доме художников на улице Вавилова был великолепен. С высоты одиннадцатого этажа открывался вид на Воробьевы горы и Университет. Москва была прекрасна.
– Беник, поздравляю тебя! Какое счастье каждый день любоваться из окон городом с высоты птичьего полета. Наконец-то после многолетних скитаний сбылась твоя мечта о светлой просторной мастерской. Ведь из окон прежних твоих подвалов можно было увидеть только ноги прохожих. Они шли то по мокрой грязной мостовой, то по опавшим листьям, то по пыльной жаркой улице, а то и просто перешагивали через сугробы.
Рассматривая новую мастерскую своего друга, я обратил внимание на развешенные по стенам картины, и заметил, что к давним этюдам Хивы, Самарканда, добавились московские городские пейзажи.
Расул и Леня оживленно беседовали у открытого окна мастерской.
– Да, уж, Беник, отхватил ты классное помещение! – сказал Расул,– здесь можно не только работать, но и жить. Прекрасный бытовой блок с ванной и кухонькой.
– Да, – согласился Беник, – это стоило мне очень больших денег, так что «отхватил» – не совсем точное выражение. Как говорит моя жена Ира, я – на пятидневке. Домой, на Звездный бульвар, я езжу только на выходные.
Он вытащил из холодильника тарелочку с сосисками, початую банку зеленого горошка, несколько тоненько порезанных ломтиков хлеба и металлическую круглую коробку с карамельками, вафлями и пряниками.
– Я в магазин сегодня еще не ходил, закусим тем, что есть, – сказал Беник, ставя на стол бутылку.
Расул щелкнул замками своего кейса:
– Беник, пузырек поставь обратно в холодильник, мы пришли не с пустыми руками, – он вытащил бутылку «Столичной» и начал разворачивать свертки с закусками.
– Выпьем за твой светлый храм искусства, – торжественно произнес он.
За окном, занимавшим всю стену мастерской, проплывали облака, шпиль Университета сверкал на уходящем солнце.
– Беник, – сказал Леня, – из твоего окна открывается кинопанорама в мир!
– Да, уж! Здесь, с верхней точки, отличные снимки Москвы можно сделать, – согласился Расул. Усевшись за столом, мы наперебой стали вспоминать молодые годы, проведенные в Ашхабаде.
– Беник, помнишь художественный салон, где ты работал директором? – Спросил я.
– Еще бы! Счастливое было время! Ты же знаешь, у меня там собирались интересные люди. В конце рабочего дня я, как обычно закрывал дверь салона для посетителей, распахивая ее для друзей.
– Да, у тебя собирались художники, архитекторы, режиссеры и актеры, – вспоминал я.
– И красавицы балерины – Кандюкова, Самосват, – многозначительно напомнил Леня.
– Теперь этого здания в Ашхабаде, – продолжил я, – на бывшей улице Карла Маркса, уже нет, его снесли, как и несколько других капитальных зданий. На их месте воздвигли огромный президентский дворец с золотым куполом, посадили пальмы, соорудили фонтаны, бассейны. Улицу переименовали. Центр города не узнать. Средневековую крепость, знаменитую горку, сравняли с землей.
– Как сравняли? – изумился Леня, – и летнего ресторана «Горка», откуда был шикарный вид на город, тоже не существует? А какие там подавали шашлыки, холодное пиво! Ашхабадское «жигулевское» славилось на всю страну. Разве только ленинградское могло сравниться с нашим.
– Нет, уж! Не пил я ленинградского, но лучше нашего ашхабадского пива нет и быть не может, – со знанием дела возразил Расул.
– Не возражаю, ты у нас специалист по пиву, поэтому спорить с тобой не буду, – примирительно согласился Леня.
– Неужели горку снесли? – удивился Беник, – это же историческая достопримечательность города! Когда-то там была глинобитная крепость, она не раз спасала людей от вражеских набегов. Постепенно вокруг этой цитадели разросся город, зашумели арыки с холодной водой, зацвели сады. Ашхабад, в переводе на русский – «город любви».
– Как говорит бывший главный архитектор города Абдула Ахмедов, для новой власти горка не вписывалась в новый генплан, да и исторический музей – бывший дом генерал-губернатора Куропаткина, тоже не вписался и снесен, – с горечью сказал я.
– Жаль, – грустно произнес Беник, – Ашхабад мой родной город, там прошло детство, юность и молодость, там, в 1948 году, я пострадал во время землетрясения. Нам с вами повезло, что выжили. В то время я был уже студентом, а вы с Леней еще школьниками. Сразу после этой трагедии Ашхабадское художественное училище, где я учился, эвакуировали в Баку, на твою родину, Леня. Жаль, что тогда мы еще не были знакомы.
У меня были переломаны кости. Меня самолетом доставили в Баку вместе с другими такими же искалеченными в этой страшной стихии. Поправившись, я окончил училище, получил диплом художника-декоратора, после чего загремел в армию.
Меня определили в ленинградское военно-картографическое училище, которое находилось в Михайловском замке, расположенном прямо напротив знаменитого Летнего сада. В свое время там учился Федор Михайлович Достоевский. Вышел я из училища с погонами младшего лейтенанта, и для прохождения дальнейшей службы был направлен в Кутаиси.
Вскоре меня комиссовали по состоянию здоровья. Я вернулся в родной Ашхабад, где стал работать декоратором в Туркменском театре оперы и балета, а позже перешел в Художественный фонд.

За окнами мастерской светило заходящее солнце, освещая ее розовым светом, отчего картины на стенах стали более привлекательными. Я по-новому увидел восточные мотивы Хивы, Самарканда, Баку. Среди пейзажей меня привлекли два натюрморта акварелью, отличавшиеся по письму от остальных.
– Это работы моей дочери Карины, – перехватил мой взгляд Беник, – еще студенческих лет.
Обращаясь к Расулу и Лене, Беник с гордостью стал рассказывать:
– Представьте себе, дипломной работой моей дочери была искусствоведческая монография «Художник Владимир Артыков». За нее Карина получила отличную оценку с рекомендацией опубликовать диплом в печати. Сейчас Карина работает в Музее космонавтики, пишет кандидатскую диссертацию.
– Беник, работы ее красивы, – сказал Леня, – глядя на них, я уверен, что и она хороша собой.
– Да, уж! Карина красивая девушка! – подтвердил Расул. – Карина, судя по ее акварелям, не отстает от отца, молодец! Беник, ты член Союза художников? – спросил Леня.
– В Ашхабаде мне не удалось вступить в Союз. Председатель правления Иззат Клычев укорял меня за то, что я не даю свои работы на выставки, напоминая, что по уставу надо участвовать как минимум на трех республиканских выставках и одной всесоюзной. Без этих выставок Москва не утвердит. Однако, переехав жить в Москву, я был принять в МОСХ. В этом мне помог мой давний приятель знаменитый живописец Степан Дудник, – ответил Беник.
– Ну, теперь уж в своей новой мастерской ты осуществишь мечту серьезно заняться живописью. Пусть твоя работа на оформительском комбинате станет отныне не главной. Времени у нас осталось не так уж много, надо сосредоточиться на высоком искусстве, – сказал я.
– Предлагаю тост за наших друзей, они, как и мы, были постоянными гостями твоего салона, – предложил Леня.
– За архитектора Абдулу Ахмедова, живописцев Степана Дудника, Сашу Саурова, скульптора Эрнста Неизвестного, графика Эдуарда Серопяна, режиссера Рената Исмаилова, актрису Люсьену Овчинникову и тогда еще совсем молодого Леонида Филатова.
– Сегодня только мы с Расулом и Леней у тебя в гостях, Беник, но уверен, что все наши друзья с радостью пришли бы поздравить тебя в эту новую мастерскую, – сказал я.
– Спасибо, Володя, вы с Расулом приходили ко мне и раньше: то на Ухтомку, то в Армянский переулок, где мы иногда встречались, а ты, Мирзоев, у меня впервые, – укоризненно посмотрел он на Леню.
– Не переживай, теперь будем чаще встречаться. Приглашаю тебя к себе в Чвырево, там моя вилла. Познакомлю с женой Юлей, она – большой любитель живописи. Посидим, сразимся в нарды.
– Леня, зачем откладывать до встречи в Чвырево, сейчас и поиграем, – предложил Беник.
– Когда к Бенику приходят гости, он всегда играет с ними в нарды и побеждает, – подтвердил я.
– Вы же знаете, меня друзья не забывают, и всегда навещают. Помню такой случай.
Беник лукаво прищурил глаза. После короткой паузы продолжил:
– Однажды Володя привел интересную даму в мой подвал на Ухтомке.
– Лариса Элкснис, директор фильма, – представилась она, протянув мне руку.
– У Володи хороший вкус, его всегда окружают красавицы, – сказал я, целуя руку даме. На что Володя заметил:
– Беник, это не то, что ты думаешь, не суетись, мы пришли по делу.
Володя стал рассказывать, что сейчас работает на тридцатисерийном фильме «Праведный путь», что они хотят предложить мне сделать киноплакат и пригласительный билет на этот фильм, что премьера вскоре состоится в Киноцентре на Красной Пресне.
Володя рекомендовал меня Ларисе как профессионала плакатиста, и выразил надежду, что я не откажусь выполнить творческий заказ за приличное вознаграждение.
– Володе я отказать не могу, – ответил я Ларисе – мы с ним давние друзья. Я берусь за работу только с одним условием, что вы пригласите меня на премьеру фильма.
Лариса приветливо пригласила меня на официальный просмотр в Киноцентр и попросила поторопиться с плакатом.
Володя, правда, выразил большее сомнение, что я высижу утомительный показ всех тридцати серий. Куда лучше подождать, сказал он мне, и сидя дома перед телевизором с чашкой чая просмотреть весь фильм по одной серии в день.
Лариса заразительно рассмеялась этой шутке. Она открыла свою сумочку и достала оттуда бумаги.
– Сейчас же заключим договор на плакат и пригласительный билет, – сказала она мне, – а что и как должно быть изображено там – вы обсудите с Владимиром Аннакулиевичем, нашим художником-постановщиком.
Через неделю плакат к фильму и пригласительный билет я выполнил. Это событие мы с Володей и Ларисой отметили в кафе на берегу Яузы.
Мы продолжали сидеть за столом в мастерской и вспоминать.
Мой взгляд блуждал по живописным картинам и остановился на больших, еще не завершенных полотнах, стоящих на мольбертах. Одно было выполнено в пылающем огненно красном колорите, второе – в золотисто-коричневых тонах. На первом холсте смелыми широкими мазками были написанные горы цвета багровой кожуры спелого граната, взращенного в садах Карабаха. На вершине крутого холма были руины средневекового христианского храма, они напоминали древнегреческий Парфенон. В картине я почувствовал щемящую ностальгию художника по родине его предков – Карабаху.
Бенуард Степанов хорошо помнил своего деда Степаняна, который пережил геноцид 1915 года. Дед покинул родную землю. Часть беженцев из Карабаха осела в Туркмении. Здесь, на земле Закаспия, они обрели вторую родину, сохранив свою веру, язык и обычаи. Еще в неоконченном произведении Степанову удалось передать настроение нежной тоски по родине его праотцов.
Я обратил внимание, что и Леня с Расулом тоже почтительно и молча разглядывали эту картину. На втором холсте было изображено ущелье в горах, дорога, зажатая отвесными хребтами. Расул и Леня ударили друг друга по ладоням и почти одновременно воскликнули:
– Это же Фирюзинское ущелье под Ашхабадом! – Молодцы, узнали! Оно самое, – с легкой грустинкой подтвердил Беник, и процитировал:
– «Как много в этом звуке для сердца нашего слилось, как много в нем отозвалось»!
Он мечтательно вздохнул.
– Я часто вспоминаю те времена, когда в летние каникулы подрабатывал художником оформителем в санаториях и в пионерских лагерях Фирюзы. Вы же помните, в советское время многие художники и фотографы неплохо кормились в профсоюзных здравницах. Для меня это была возможность порисовать с натуры ребятишек, наших славных пионеров. И, конечно, пописать этюды маслом и акварелью в свободное от работы время. Вы же знаете, как там красиво!
– Да, уж! Места там знатные, – вздохнул Расул, – есть что вспомнить!
– Этот пейзаж, – Беник показал рукой на картину, стоящую на мольберте, – особенно мне приглянулся. – Горная речка Чулинка впадает в реку Фирюзинку. Шоссе выскакивает из ущелья на мост, соединяющий две реки, и попадает в густую тень вековых карагачей и платанов. Красота! Это место было паломничеством не только туристов и художников, но и киношников. Эти пейзажи запечатлены в кадрах многих игровых фильмов, в том числе и тех, на которых работал наш Володя!
– Знаем, о каких фильмах ты хочешь сказать, – встрепенулся Расул, – «Сбежала машина», «Приключение Доврана», «Дезертир». Леня рассмеялся:
– Тебе, Расул, пора лекции читать по киноискусству!
– На твой сарказм, – огрызнулся Расул, – я не в обиде. Пока ты, Мирзоев, пребывал в зарубежных соцстранах, где снимал политические сюжеты для нашего Центрального телевидения, мы, между прочим, жили и работали в нашей родной советской стране, и смотрели наши, советские фильмы, потому отлично осведомлены о творчестве своих друзей по искусству.
– Убедил, Нагаев! Сдаюсь! – поднял руки Леня, – но я уверен, что шашлычные Фирюзы ты изучил гораздо лучше, чем искусство кино!
Беник заразительно засмеялся и, шлепнув ладонь о ладонь с Леней, сказал примирительно:
– Разве можно забыть о красоте тех дивных мест, о пикниках под кронами гигантских платанов на каменистых берегах прохладной Фирюзинки в кругу друзей, где было столько горячих споров об искусстве и жизни. Неповторимая красота природы подпитывала и вдохновляла нас. Вспоминая наши посиделки на пленере, у меня и сейчас перед глазами возникает живописное полотно Клода Моне «Завтрак на траве». Солнечный свет проникает яркими бликами сквозь густую листву на белую скатерть, расстеленную на траве, на роскошные золотистые платья дам с кринолинами.
– А у меня, – улыбнулся Леня, – между прочим, перед глазами картина нашего русского живописца Василия Перова «Охотники на привале», – Леня нарочито и многозначительно посмотрел на Расула.

Быстро пролетело время. За окнами мастерской отрылась панорама ночной Москвы. Разом вспыхнули разноцветьем фонари улиц, окна домов, споря с мириадами мерцающих в небе звезд. Подсвеченное прожекторами высотное здание Университета сияло, протягивая золотой шпиль к небу, словно желая прикоснуться к далеким неизведанным мирам. Беник погасил свет. Мастерская превратилась в космический звездолет, парящий над бескрайней столицей.
Тот незабываемый солнечный день и теплый вечер, проведенный в новой мастерской нашего друга, мы вспоминаем, когда удается собраться его старым друзьям.
И первый бокал, теперь уже по традиции не чокаясь, мы поднимаем за вечное искусство и маленькую звездочку в безбрежном океане ярких звезд, которую зажег и подарил людям скромный и честный художник, обаятельный человек и верный товарищ Бенуард Степанов или просто Беник!
Посмертная выставка ушедшего из жизни в 2010 году художника Бенурда Степанова, открылась в выставочном зале «Палитра» по улице Вавилова. Его дочь Карина Бенуардовна сохранила коллекцию отца и выставила 60 его картин в том же самом доме, где мы когда-то обмывали его новую мастерскую. (Продолжение.)