ВЛАДИМИР АРТЫКОВ

Уходящая натура. Глава 47

В 2004 году исполнилось 40 лет моей художнической деятельности. Персональная юбилейная выставка на Беговой собрала много моих друзей, главный зал был заполнен до отказа.
Пришли художники Валерий Филиппов, Рафаэль Акопов, Сергей Горяинов, Иван Тартынский, Владимир Коровин, Гиви Затикян, архитектор Абдула Ахмедов, кинооператоры Мирзоев и Уланов, пришли и режиссеры Юрий Музыка, Розана Зельма, Анна Камнева, композитор Олег Королев, художественный критик Юрий Нехорошев и еще много приятелей и знакомых.
Абдула Ахмедов с женой Маргаритой посмотрели выставку еще накануне, в день развески, а сегодня они опять пришли, и опять с букетом роз.
– Степанов пришел? – спросил Абдула.
– Нет, к сожалению, Беник в больнице, но поздравил нас по телефону.
Гости ходили по залу, рассматривая картины, разговаривая и общаясь. К нам подошел Акопов в белоснежной рубахе апаш. Под воротником широким узлом был завязан шарф.
– Мои любимые пирожки с картошкой, луком и грибами напекла? – спросил он у Риммы, как всегда лукаво улыбаясь, откидывая движением головы седую прядь густых волос.
– Конечно, для тебя, Рафаэльчик, старалась.
– Отложи для меня полсотни, я заберу в мастерскую. Спасибо за пирожки, Риммочка, теперь я обязан выступить и похвалить вас по полной программе.
Римма ушла в банкетный зал, чтобы посмотреть, все ли в порядке на столах, и разложить на блюда еще теплые домашние пирожки.
Вскоре она вернулась встревоженная и тихо сказала мне:
– Ты не представляешь, за столом стоят незнакомые мужчина и женщина, которых я не приглашала. Они наливают себе водку и с большим аппетитом закусывают, да еще и складывают в сумку все, что вкусненькое на столах.
– Вы кто? – спросила я их. Женщина ответила, дожевывая:
– Не волнуйтесь, мадам, мы сейчас поедим, выпьем и уйдем.
Между тем мужчина опрокинул стакан водки и с жадностью проглотил бутерброд с красной рыбой. Они не обращали на меня никакого внимания. Женщина, нисколько не смущаясь, сбросила бутерброды с тарелки в сумку, туда же запихнула бутылку водки и вина. Наконец я их выпроводила. Пойду приводить в порядок столы, – с этими словами Римма ушла.
Торжественное открытие заканчивалось.
– Володя, пора приглашать гостей на фуршет, – сказал мне Рафаэль.
– Задержи открытие минутки на три, а то там непрошенные гости прошлись по столам.
– Достали эти халявщики, – Акопов выразительно махнул рукой, – они опустошают столы на вернисажах, не дождавшись, когда окончится официальная часть. Вам надо было оставить человека подежурить у столов.
– Да, это проблема, – согласился Гиви Затикян, – в Москве есть люди, которые занимаются хождением по вернисажам, чтобы выпить и закусить. Они перезваниваются между собой и точно знают, где и когда открываются выставки.
Чтобы немного потянуть время, Акопов стал рассказывать гостям о ближайших выставках на Беговой. Наконец Римма вернулась.
– Можно приглашать гостей к столам.
– Господа, извольте закусить! – словами Дымова из чеховской «Попрыгуньи» я пригласил всех в банкетный зал.
Гости плотно окружили столы.
– Есть предложение выпить за искусство, за замечательные картины, которые мы сегодня увидели, – сказал оператор Уланов, – я по-хорошему завидую художникам, их диапазон творчества широк, они могут не только писать картины, но и работать в театре, кино, телевидении, делать иллюстрации, а у нас операторов, без кинопроизводства никуда.
– Юра, – возразил ему Тартынский, – оператор может быть и хорошим фотографом, сегодня это надежный способ выживания.
– Как мы поняли, – подняв рюмку, сказал Валерий Филиппов, – ты предлагаешь выпить за наших юбиляров – Римму и Володю, за их совместную выставку.
Все сдвинули стаканчики и выпили.
Валера Филиппов обнял меня.
– Ты помнишь, Володя, еще в конце шестидесятых мы с Владиславом Шестаковым были приглашены на ашхабадскую киностудию художниками фильма «Пустыня».
– Режиссера Эдика Хачатурова из Ташкента?
– Да, для нас, художников, и для режиссера, это была первая работа в кино. Правда, у Шестакова она была и последней. После этого он ушел из кино в графику, стал книжным иллюстратором и преуспел в этом. Я же, продолжаю тянуть лямку художника кино и по сей день.
– В то время, – продолжал Валерий, – в музее изобразительных искусств Ашхабада, проходила республиканская выставка, где ты, Володя, показал десять эскизов к фильму «Утоление жажды». У меня до сих пор хранится фотография, которую втихаря снял Эдик Хачатуров, правда со спины, зато хорошо видны твои работы на стене.
– Она у нас в альбоме, – обрадовалась Римма, – вы там совсем молодые ребята, оба в белых рубашечках, а у Володи мощная черная шевелюра.
– Еще бы, – ответил Валера Филиппов, – прошло сорок лет. Я рад, что мы снова вместе, и что я вижу сегодня на вернисаже ваши большие живописные холсты.
Римма ушла к другим гостям, уделяя внимание всем приглашенным, приветливо разговаривала с ними, предлагала попробовать приготовленные ею русские пирожки и японские суши с красной рыбой.
К столу подошли Леня и Юля.
– Познакомьтесь, – представил я, – это наши друзья: Леонид Мирзоев – оператор Центрального телевидения и его супруга Юлия Андреева.
Все наполнили стаканчики водкой.
– Валера, – спросил я, – помнишь, как мы встретились на «Мосфильме»?
– Конечно, Володя, ты приезжал по поводу строительства декораций, кажется, по картине «Махтумкули».
– Может быть, – ответил я, – не помню, по поводу какого фильма, но что мы встретились, это точно. Валера, ты тогда пригласил меня посмотреть, как Иван Пырьев работает над фильмом «Братья Карамазовы». Для меня это было очень интересно, я впервые увидел Пырьева на съемочной площадке. Шло освоение декорации. Я стоял в сторонке, чтобы не мешать группе. В центре декорации на стуле сидел режиссер Пырьев. За его спиной молча стояли ассистенты, ловя каждое слово шефа. Ты, Валера, подошел к нему с большим остекленным эскизом в раме. Режиссер поставил его на свои худые колени, придерживая эскиз левой рукой, и внимательно начал разглядывать его.
– Володя, хочу внести уточнение, что эскиз был художника Сталена Волкова, – вставил Филиппов.
– Да, вас же было два художника-постановщика на фильме.
– Верно, нас было двое на «Братьях Карамазовых».
– Иногда Пырьев поднимал голову, – продолжал вспоминать я, – пристально всматриваясь в декорацию, остро ощупывая глазами детали реквизита и мебель, потом опять опускал глаза на эскиз.
Вдруг неожиданно он громко матерно выругался.
– Не вижу бронзового подсвечника на комоде!!!
Ассистентка по реквизиту мгновенно исчезла и через минуту дрожащими руками поставила подсвечник и заискивающе спросила:
– Иван Александрович, я правильно ставлю подсвечник? На это место?
-Да! – сурово бросил Пырьев, – на «Мосфильм» приходят работать, а не лясы точить. Извольте внимательно читать эскизы, уже утвержденные мною! – он обвел глазами группу, – это относится ко всем!
Потом Пырьев вернул эскиз тебе, Валера, со словами:
– Ну, теперь, кажется, можно снимать.
Иван Александрович повернул голову в сторону камеры, стоящей на штативе, и спросил оператора Вронского.
– Сережа, у тебя все готово? С этой точки и будем снимать, – он ударил клюкой об пол.
И уже мягко спросил ассистентку по актерам:
– Лионеллу загримировали?
– Да, Иван Александрович.
– Тогда давайте Грушеньку в кадр. А Михаила Александровича Ульянова проводите на грим. Его будем снимать следом.
– Да…, Володя, – удивленно протянул Филиппов, – так все и было, ну и память у тебя!
Римма внимательно слушала мой разговор, потом повернулась к Валере Филиппову со словами:
– Мне это все так интересно! Пырьев – это целая эпоха в искусстве. Валера, я хочу напомнить тебе нашу мимолетную встречу в усадьбе Кусково, где я тебя впервые увидела, не зная, что вы с Володей давние друзья.
– В самом деле, Римма, я сегодня не мог вспомнить, где я раньше мог тебя видеть.
– Я тебе, Валера, напомню. Стояла пришвинская «весна света», был апрель месяц. Я ездила на этюды в усадьбу Кусково. В тот день я заканчивала этюд «Грот» на фоне уже порозовевших далей. Ты, проходя мимо меня, остановился, постоял немного, посмотрел, как я работаю, потом обвел пальцем крохотное место живописи в левом углу холста и серьезно сказал:
– Мне нравиться, как написан этот кусочек.
Я подумала, ну что за бесцеремонный народ. Я же не знала, что имею дело с известным художником кино. В мои студенческие годы у нас обычно так подтрунивали друг над другом, выбирая маленькое пятнышко в этюде у сокурсника и говоря:
– Вот это местечко замечательно получилось!
Валера смутился:
– Это была не шутка, мне действительно понравилось касание далей с небом в твоей работе. В Кусково мы в девяносто шестом году снимали несколько сцен по фильму Светланы Дружининой «Тайны дворцовых переворотов». Как раз снимали сцену с актером Колей Караченцовым в роли Петра I в интерьерах Итальянского домика.
– Я в своем следующем этюде даже написала Караченцова отдыхающим на скамеечке около Итальянского домика, – сказала Римма, – припекало весеннее солнце, артист был одет в белую рубашку, черные штаны заправлены в высокие ботфорты. Вдоль берега пруда прогуливалась в цыганском наряде артистка. Мне не хватало яркого пятна для этюда, и я вставила в него цыганку.
Берег пруда перед Итальянским домиком уже немного подтаял от снега, и на самой кромке берега сидела сверкающая на солнце ворона, она высматривала что-то в талой воде. И ворона тоже попала ко мне в этюд. Я обязательно покажу тебе эту работу у нас в мастерской, когда придешь в гости.
– Наш мир такой тесный, обязательно где-нибудь пересечешься, – ответил Валера Филиппов.
– Не мудрено, – вставила Оксана, – ведь людей искусства так мало.

В это время за соседним столом стоял Юра Музыка. Он был одет в футболку, облегающую его спортивную фигуру бывшего каскадера. Он пил пиво с высоким, красивым, голубоглазым приятелем Сергеем, как он его представил. Они были увлечены своими разговорами и не обращали ни на кого внимания.
Даме в шляпке, видно, понравился Музыка, и она незаметно оказалась рядом с ним, держа в руках бокал шампанского.
– Артыков сказал мне, что вы кинорежиссер, а я с детства обожаю кино, – дама протянула руку с бокалом в сторону Музыки, – предлагаю выпить на брудершафт, – заглядывая в глаза Юре, она сделала движение, чтобы скрестить с ним руки и выпить на «ты».
Музыка, словно не заметил ее движения. Он оставил даму в полном недоумении, и подошел к нашему столу.
– Странно ты, Юра, ведешь себя, – усмехнулся в усы Уланов, – дама хотела выпить с тобой на брудершафт, встала на исходную позицию, а ты убежал. Ты что, боишься женщин? Посмотри, она так и замерла в недоумении с бокалом шампанского.
Все засмеялись.
Музыка невозмутимо позвал Сережу:
– Познакомьтесь, это сценарист, мы сейчас вместе работаем. С Артыковым и Улановым мы раньше сняли картину «Дезертир». Теперь за этим столом вся постановочная группа в полном составе, кроме главного героя фильма Анатолия Котинёва. Наш Котинёв – художник любитель. В перерывах между съемок он ходил на этюды и потом показывал их Володе. Предлагаю выпить за авторов выставки.
– Я с удовольствием поддерживаю ваш тост, – сказала Оксана Уланова, – она подошла ближе к Музыке, протянула свой стаканчик, чтобы чокнуться с ним, – Римма, сделай фото на память, а то здесь полно операторов, а снимать некому, – игриво заметила она, со значением взглянув на Леню Мирзоева.
Мы выстроились вдоль стола, приклеили улыбки, Юра Музыка взял под руку Сережу. Блеснула вспышка фотоаппарата.
К нам подошел композитор Олег Королев.
– Я внимательно рассматривал ваши картины. Мы с Володей давние друзья, – сказал Королев, – сначала работали в театре на двух спектаклях у Рената Исмаилова. Совсем недавно мы встретились вновь на телесериале «Дело возбуждено» режиссера Саши Джаллыева. Я писал музыку, а Володя был художником фильма и одновременно снимался в роли криминалиста. С тех пор мы и дружим. Я видел его большие картины в ашхабадском музее, знаю, что его работы есть и в Третьяковской галерее. Сегодня я искренне порадовался за своего друга, увидев новые произведения. От души поздравляю Римму и Володю с замечательной выставкой. Я специально для вас записал диск своих песен в авторском исполнении в стиле «шансон» и дарю его вам в столь торжественный день.
С этими словами композитор достал из кармана диск с дарственной надписью и протянул его мне.
Мы выпили, а потом Римма много фотографировала всех на память.

Любой художник на выставке мечтает хорошо показать свое произведение.
Как правило, в залах есть престижные «повесочные стенки», которые хорошо освещены, удобны для обозрения. Комиссия, состоящая из членов правления, делает экспозицию, решая, где и какому автору висеть. Как правило, их решение не совпадает с мнением и желанием автора. Зачастую комиссия смотрит не на живопись, а на подпись сзади холста, соблюдая субординацию, отдавая предпочтение высоким званиям и занимаемой должности в Союзе художников.
Создатель произведения входят в зал вместе со зрителями в день вернисажа, когда изменить что-то уже невозможно. Входя в зал, художники торопливым шагом проходят мимо чужих работ, лишь мельком окидывая их взглядом. Они отыскивают свое единственное и неповторимое произведение, считая себя самым достойным, и надеются, что его-то картину обязательно повесят в центре экспозиции, она будет хорошо освещена, и, конечно же, рядом с признанными мастерами.
Видеть свою картину на стенах престижных залов – праздник для художника.
Но чаще автор остается разочарованным. Он уверен, что его, как всегда, обошли в угоду начальству, повесили в темный угол в конце зала, а то и вовсе в коридоре.
Бывает, что значительные произведения оказывались не на лучших местах.
Уже после открытия, на фуршете, художники после третьей рюмки успокаиваются, все прощено и забыто. А бывает, что и напиваются и начинают выяснять отношения друг с другом, а то и вовсе хватать приятеля за грудки. Двое хорошо выпивших художников громко разговаривают, обсуждая жизнь:
– Секретари и члены правления пользуются своим положением, – сделав губы дудкой, жалуется художник, поднимая очередную рюмку, – конечно, они у руля, хотя далеко не каждый является достойным живописцем.
– Ты же голосовал за этот состав, вот и терпи, – урезонивает его приятель, – Браговский нас всех называл «толпой», сам же писал одним ультрамарином с белилами, а ходил в гениях.
– Скажи, – спрашивает художник, разливая по рюмкам, – ты ездил когда-нибудь в международные творческие группы, думаю, что нет. А в дома творчества Прибалтики тебе давали путевку? Тоже нет. Вот так-то!
– Туда ездили в основном дети и внуки известных художников, учти, бесплатно на два месяца, – уныло отвечает его приятель, закусывая пирожком.
Слыша эти разговоры, Римма с улыбкой повернулась ко мне и сказала:
– Видишь, какое мнение о тех, кто пользовался благами Союза художников. Ты тоже постоянно ездил в творческие группы и не только в Дзинтари, Палангу, Сенеж, но и в заграничные творческие командировки. К счастью, разговор не о тебе, из каждой творческой поездки ты привозил значительные картины, как правило, их отбирали на выставки в Манеж и ЦДХ и закупали для музеев страны. Ты работал в домах творчества, по двенадцать часов в сутки стоя у мольберта. О твоей трудоспособности я слышала давно от художников, знавших тебя в то время.
– Верно, Римма, ты же знаешь, что у меня в родне одни врачи. Даже родная дочь не пошла в искусство, а тоже стала врачом.
– Будет, кому лечить тебя на старости лет, – улыбнулась Римма.

Однажды, на открытии выставки, посвященной Греции, под названием «Осенняя музыка цвета» в Доме национальностей у Красных ворот произошел такой случай.
Издательство «Наш Изограф», его генеральный директор и художник Юрий Леонов к этой выставке выпустил буклет. В нем было напечатано по одной репродукции картины каждого участника. На обложку Леонов поместил работу Риммы Исаковой, поскольку только у нее были работы на греческую тему, и написаны они были с натуры на острове Саламино.
Писатель Анатолий Кацонис, грек по происхождению, внес большую пачку буклетов и стал с улыбкой раздавать художникам. Леонова поздравляли со своевременным буклетом, сделанным со вкусом.
– Юрий Борисович, – сказал Кацонис, – вы очень правильно сделали, что на обложку поставили греческий пейзаж. В нем передан морской воздух Греции, ее природа, мне это близко. Я испытал ощущение, будто вновь побывал на родине.
Кацонис поблагодарил Исакову:
– Своими картинами вы дали мне возможность подышать воздухом Греции.
В этот момент в зал вошел художник. Несмотря на его импозантный вид, все знакомые называли его просто Ильич.
Анатолий Николаевич вручил и ему экземпляр буклета. Ильич взглянул на обложку, лицо его исказилось недовольной гримасой. Размахивая буклетом, он громко сказал, обращаясь к Леонову:
– Кто посмел поставить на обложку картину этого автора?!! Как вы посмели?!! В выставке участвуют известные мастера, субординацию еще никто не отменял!!!
Юрий Борисович спокойным тоном ответил ему:
– Наши старейшие мастера достойно представлены в буклете. А на обложку я поставил греческий пейзаж, а под картиной имя автора не указано. На этой выставке только у этого автора отражена греческая тематика.
Художники вокруг зашумели, поддерживая Леонова, пытаясь объяснить Ильичу правомерность такого решения буклета, но все было тщетно. Ильич все больше распалялся, топал ногами. Он подскочил ко мне:
– Это ты устроил все! Почему со мной не согласовал?
– Ильич, – ответил я, пытаясь его успокоить, – к буклету ни я, ни Римма никакого отношения не имеем, и в подготовке макета мы участия не принимали. Но я считаю, что показать Грецию на первой полосе, значит подчеркнуть, что выставка посвящена Греции. Твои нападки на Леонова совершенно не обоснованы.
Рядом стоявший Анатолий Кацонис добавил:
– Владимир Аннакулиевич абсолютно прав. Было бы странно видеть на обложке русский пейзаж.
Павел Арзуманидис категорически заявил:
– Ты не прав, Ильич, я очень огорчен, что ты затеял этот скандал. Видно, ты хотел видеть на обложке другого автора, даже догадываюсь кого. Считаю, что работа Риммы нашла свое достойное место. Это я говорю тебе не только как грек, но и как художник.
Свидетелем этой некрасивой сцены был талантливый художник Сергей Кузин. Поглаживая пустой рукав правой руки, он с грустью сказал:
– Художнику так мало отведено времени, надо нести чистоту в жизни, иначе искусству пропасть. В Ильиче всегда было желание угодить начальству, любому члену Президиума академии. Его несбыточная мечта – любой ценой стать академиком, о чем он часто высказывается в разговорах. Он забыл главное – надо работать, и все придет само. (Продолжение.)