ВЛАДИМИР АРТЫКОВ

Уходящая натура. Глава 30

В конце двадцатых годов Вера Александровская Дроздовская, старшая сестра моей мамы, приехала в Ашхабад после окончания Московского медицинского института. Поработав врачом, она вскоре была назначена главным венерологом Ашхабада, а затем и всей республики. Судьба свела ее с молодым, красивым и сильным Агабаем Непесовым, они поженились, и через год у них родилась дочка Галя. Молодая семья провела один из своих отпусков в родительском доме Дроздовских в Белёве. Вера решила показать маленькую дочку своим родителям, и познакомить их с мужем. Моя мама также приехала повидать сестру и племянницу. Вечерами Вера много рассказывала о далекой Туркмении, о сохранившейся национальной культуре, о народных традициях, о замечательных людях. Рассказы о далекой восточной стране очень заинтересовали маму, и она приняла приглашение сестры приехать к ним погостить следующим летом, повидать новый незнакомый и такой далекий мир. Сестры знакомили Агабая с Окой, окрестностями Белёва, красивым железнодорожным мостом, городским парком, любимым местом белёвской молодежи, в котором по субботам и воскресеньям танцевали под духовой оркестр. Осмотрели они и монастырь в Жабыне. Агабай понравился бабушке и дедушке, а к маленькой Гале дедушка так привязался, что она не сходила с его коленей. Ходили купаться и загорать на речку, и когда Агабай свободно переплыл Оку туда и обратно, моя мама была крайне удивлена и спросила сестру:

Мой дед – Александр Иванович Дроздовский с внучкой Галей Непесовой. 1934 г.

– Вера, где же Агабай так научился плавать, ведь там, где он вырос, кругом безводная пустыня?
Вера смеялась, и говорила:
– Нина, ты плохо учила географию, там не только Каракумы, но и Каспийское море и самая большая река в Центральной Азии Аму-Дарья, а также реки Мургаб, Теджен и множество других небольших речек. А в горах – красивейшие водопады, и есть даже подземное озеро в огромной пещере, его называют Бахарденским. Вода там лечебная, насыщена сероводородом, как сочинская Мацеста. Приедешь, мы с Агабаем тебе все покажем, и даже искупаемся в этом подземном озере, вода в нем и зимой и летом одинаково теплая.
– Как же можно купаться в темной огромной пещере, ведь можно заплыть и не найти дорогу обратно в такую темень? – Удивилась мама.
– Да, Нина, в пещере хоть глаз коли, но купание происходит при свете. Там каждому выдают факел, и когда ты спускаешься к воде, закрепляешь его в расщелины скальной породы. Ты не можешь себе представить, как это романтично, купание при факелах. Языки огня отражаются в воде и одновременно отгоняют стаи летучих мышей, а тени фантастически двигаются по каменным сводам.

Дом Дроздовских, сохранившийся в Белёве до наших дней

А какой красоты там горы! Арчевые леса покрывают склоны Копетдага, в ущельях – горные быстрые реки, а по берегам вековые платаны и ореховые деревья. А сколько там дикой ежевики, где лакомятся разные птички, склевывая ягоды, а за птичками охотятся ядовитые змеи, подстерегая их на кустах ежевики, поэтому надо быть осторожным. Мы сначала бьем длинной палкой по кустам, пугая змей, а потом собираем ягоды. В двадцати километрах от Ашхабада есть два роскошных ущелья – Чулинское и Фирюзинское, по которым протекают речки. Это ближайшая зона отдыха ашхабадцев, куда отвозят на фаэтонах, запряженных лошадкой.

Моя мама – Антонина Александровна Дроздовская. 1932 г.

В Ашхабаде у нас сложилась дружная компания, вот когда приедешь, все увидишь, и я тебя познакомлю с нашими друзьями и даже, с одним очень симпатичным молодым человеком, другом Агабая, у которого персональная машина, и мы иногда ею пользуемся.
Мама с удивлением и восторгом слушала рассказы сестры и обещала непременно приехать в Ашхабад, ибо рассказы Веры об экзотической незнакомой и далекой стране очень заинтересовали ее.
На следующий год мама выполнила обещание, приехав к Вере и Агабаю. Собрались гости, где маму и познакомили с Аннакули Артыковым, вдовцом с двумя дочками, семилетней Женей и Соней трех лет. После смерти их матери дети воспитывались в семье своей тетки Дурсун, жившей в Теджене, в двухстах километрах от Ашхабада. У мамы и Аннакули возникла обоюдная симпатия, перешедшая в любовь. Вернувшись в Москву, мама переписывалась с отцом, а через год они поженились. Скромная свадьба состоялась в Ашхабаде. Были самые близкие друзья. У Жени и Сони теперь были и папа и мама.

Моя сестра Евгения и ее муж Баки Бердыевич Кербабаев. 1948 г.

Вскоре отца направили в Ташкент постпредом Туркмении в Узбекистане. Постпредство находилось в старинном здании с огромным садом. Мама рассказывала мне о том, как я появился на свет:
– Пятого ноября тридцать четвертого года у меня начались схватки. Родильный дом, к счастью, был недалеко. Окна палаты выходили во двор городского военного комиссариата, где с утра духовой оркестр репетировал марши, готовясь к военному параду накануне праздника Октябрьской революции. Рассвет еще не наступил, были сумерки. Неожиданно музыка прекратилась, наступила тишина, по-видимому, оркестранты ушли на завтрак, и в этот момент у меня начались роды. И только ты должен был появиться на свет, как послышался глухой сильный гул, все вокруг задрожало, затряслись стены, надо мной закачался потолок, с него посыпалась пыль, а стол, на котором я лежала, заходил ходуном. Стрелки на часах, висевшие на стене, остановились, показывая 8 часов 12 минут. С испуга акушерка и медсестры мгновенно исчезли, из коридора разносился только стук каблучков убегающего персонала. Я осталась одна в палате, меня охватил ужас. Я ничего не могла понять, что происходило, пока за окном не раздался командный голос:
– Землетрясение! Всем покинуть казарму, рассредоточиться на плацу!
К тому времени акушерка и медсестры, несколько смущенные, вернулись в палату, и в этот момент раздался детский крик – это ты известил о своем рождении.
Засмеявшись, мама пошутила:
– От твоего появления на свет задрожала земля.
В нашем ташкентском доме появилась няня из русских поволжских немцев. Это была удивительная девушка, мои родители так ее полюбили, что считали равноправным членом семьи. Позже, когда я подрос, много слышал хорошего о ней от родителей и сестер, и мне было жаль, что по возрасту я не мог помнить эту прелестную няню. Мама сохранила фотографию Ани, как звали эту девушку. Она была действительно красива, беленькая с волнистой прической, тонкая сеточка прижимала ее волосы по моде того времени. По рассказам мамы она не только прекрасно ухаживала за мной, но и хорошо шила, готовила. Повар в постпредстве восхищался ее кулинарными способностями и просил маму отдать ее к нему в помощники. Мама смеялась:
– Рустам, признайся, ведь ты хочешь сам у нее поучиться? Нет уж, пусть смотрит за Володькой, а самсу и манты она тебе всегда поможет приготовить.
В 1935 году отца назначили в Москву постпредом, поскольку в союзных республиках эту должность упразднили. Родители очень хотели забрать няню с собой в столицу, но это им сделать не позволили. Причину отказа отец, конечно, знал, но маме он ничего не сказал. Думаю, что на Аню распространялось ограничение в проживании.
С моим появлением у мамы стало трое детей, две дочки и один сын. В семье царила атмосфера любви и доброты. О том, что Женя и Соня мне родные только по папе, я узнал в двадцатипятилетнем возрасте, уже отслужив срочную на Балтийском флоте и будучи студентом пятого курса художественного училища.
Произошло это так. Однажды, в летний жаркий день, сидя на веранде, я писал натюрморт с букетом роз, срезанных мамой в нашем саду. Она любила и умела выращивать прекрасные розы, и всегда дарила их гостям, бывавшим у нас. Женщинам – букеты, мужчинам – одну розочку. Стояла тишина, рядом за заборчиком разговаривали две женщины. Одна из них была соседка, Надежда Петровна, а вторая – бывшая наша домработница. От них меня закрывали виноградные лозы, сплошной стеной увившие веранду. Анна Сергеевна была глуховата, поэтому говорила громко, и Надежда Петровна старалась тоже кричать ей в ответ. Анна Сергеевна сетовала, что не застала Нину Александровну дома, и что она пришла к ней по делу – за розами для внучки, окончившей школу, поскольку завтра будет выпускной бал, и нужны цветы. Потом разговор пошел о ценах на рынке, внуках и, конечно, о политике, что Америка угрожаем Советскому Союзу атомной бомбой. Женщины сидели на веранде, разговаривали и пили чай. Их болтовня была очень хорошо слышна, хотя я и не прислушивался, погруженный в работу над натюрмортом. Неожиданно до меня донеслась фраза Анны Сергеевны, которая резанула мой слух:
– Жаль, что я не застала Нину Александровну, эту святую женщину. Подумать только, воспитала двух неродных девочек, выучила, выдала замуж, и когда у них появились детки, Нина Александровна отдала свою любовь и внукам. Володька ведь до сих пор не знает, что они родные ему только по отцу. Нина Александровна любила всех, ее нежность к сыну и дочерям была всегда одинакова, они все были для нее родными.
Я услышал, как Надежда Петровна, понизив голос, сказала:
– Тише говорите, Анна Сергеевна, Володя на веранде рисует что-то, не дай Бог, он услышит, ведь он об этом ничего не знает до сих пор.
Я похолодел, несмотря на жару, на меня словно вылили ушат ледяной воды.
– Вот старая, из ума выжила, болтает всякие глупости. Это же надо такое придумать, что мои сестры не родные мне. Быть этого не может, ведь мы все так любим друг друга. Придет мама, надо рассказать об этом, чтобы она Анну Сергеевну поставила на место и отругала за те глупости, которые носит по дворам, – подумал я.
Когда пришла мама, я с возмущением рассказал о сплетнях, случайно услышанных от Анны Сергеевны. Я был совершенно убежден, что это ложь.
Мама расстроенная выслушала меня:
– Володя, ты взрослый человек, и рано или поздно ты все равно узнал бы, что Женя и Соня дети твоего отца от первого брака, а ты наш общий ребенок. Но для меня вы все родные и любимые. Дети Жени и Сони – мои любимые внуки. Я уверена, что эта новость не изменит твою любовь и отношение к сестрам. Тем более что они тебя обожают и всегда считали своим родным братом, а меня своей родной мамой.
– Мама, я расстроился, что вы с отцом не рассказали мне об этом раньше. Но теперь, когда я все узнал, даю слово, что я никогда не скажу сестрам об этом. Я также их люблю, как и они меня.
Мама поцеловала меня:
– Я верю в твою доброту. Заканчивай свой натюрморт, скоро придет отец, будем обедать.

Все это вспоминалось мне около кровати тяжело больного отца. Я думал о том, что судьба испытывает меня, сначала отобрав Тамару, моего большого друга, с которой был связан всплеск моей творческой жизни, самый ее накал и напряжение, целых пятнадцать лет, пролетевших с ней как одно мгновение. Лучшее, что я сделал в живописи, театре и кино было связано с Тамарой, ее пониманием, поддержкой и любовью ко мне. Ее ужасные страдания в больницах и уход из жизни буквально сломил меня. Я перестал работать, начал пить, не мог ни на чем сосредоточиться. Возникла пустота. И вот теперь, сидя у кровати тяжело больного отца, я думал, что могу потерять и его. Я вспоминал прожитые годы и ругал, и ненавидел себя за недостаточное внимание к своим близким. Но повернуть жизнь вспять было уже невозможно. Болезнь отца подорвала здоровье мамы, она плохо себя чувствовала, ее часто увозили в больницу с сердечными приступами. Вся семья не отходила от нее, дежуря по очереди. После похорон отца я тяжело заболел. Майя помогла устроить меня в подмосковный Галицинский госпиталь, и сопровождала до Москвы почти беспомощного. Привезли меня в госпиталь в тяжелом состоянии, и как сказал лечащий врач – полковник медицинской службы Маслов:
– Опоздай еще немного, и было бы уже поздно.
Почти месяц я пролежал после операции. Вернулся в Ашхабад совершенно опустошенным. Теперь я все время проводил у постели больной мамы, которая лежала в больнице с переломом шейки бедра, сменяя дежурство Сони, Майи, Вики и Аи – первой, самой старшей внучки моей мамы, дочери Жени и Баки Кербабаева.
Мама сломала шейку бедра, когда лежала в больнице с инфарктом. Как-то ночью она решила самостоятельно встать с кровати и упала. Она стала совершенно беспомощной, и мы ухаживали за ней, аккуратно поворачивали ее, стараясь спасти от пролежней, меняли постельное белье и все то, что необходимо при полной беспомощности девяностолетней женщины. Мама ушла из жизни ровно через пять лет после смерти отца, также на 90-м году. Ее похоронили в семейном некрополе рядом с мужем и дочерью, Женей Кербабаевой.
От всего пережитого я был очень ослаб и заболел тяжелой формой пневмонии, которая никак не поддавалась лечению. Пролежав больше месяца в больнице, я был готов на все, лишь бы поправиться и встать на ноги. Теперь меня навещали и дежурили у кровати Майя, Вика и Соня. В больнице главврач испытала на мне новое американское лекарство, спросив, конечно, моего согласия. Она сказала:
– Мне подарили это лекарство американские врачи. Это новый очень сильный антибиотик, его применяют в военных госпиталях Штатов. Я еще никому не пользовала это лекарство, берегу для себя.
И произошло чудо: уже на третий день приема этого препарата мне стало лучше, а через десять дней меня выписали из больницы. Я настолько ослаб, что шел, качаясь из стороны в сторону, смеясь, что иду, словно по палубе своего тральщика. Костюмы висели на мне как на вешалке. Первое время я не мог сосредоточиться ни на чем, не говоря уже о работе. Сидел в мастерской и часами тупо смотрел на чистый белый квадрат холста, но сил что-то делать не было. Душа рвалась, а тело не позволяло.

Шел развал советской империи. Закупки картин государством прекратились, о договорах и речи не могло быть, каждый художник выживал, как мог. Я написал для больницы, по просьбе главврача, две большие картины, которые и до сих пор украшают стены холла. Естественно, оплата за эти работы была чисто символической, да еще галопировала инфляция. Но я был доволен и этим мизерным гонораром.
Как-то, ко мне в мастерскую зашел Иззат Клычев, академик, Народный художник СССР.
– Здравствуй, Володя, я рад, что ты поправился, ты так долго болел. Я пришел предложить тебе один заказ – написать картины для очень солидного учреждения.
– Спасибо, Иззат, я действительно готов взяться за любую работу.
– Хочу порадовать, что это чисто творческий заказ, и в наше время грех отказываться от такого предложения. Да и тебе пора прийти в себя после всего, что ты пережил. Ну, раз ты согласен, то завтра в десять часов утра к тебе придет заказчик. Жди высокого гостя. Это российский посол в Туркмении Вадим Георгиевич Черепов.
– Ничего себе, – сказал я, – вот так просто, посол России придет ко мне в мастерскую?
– Не придет, конечно, а приедет, и даже не один, а с супругой. Ты приберись немного, приведи себя в порядок. Для начала я зайду вместе с ними, познакомлю, а потом оставлю вас. Дальше вы уж сами договаривайтесь.

К назначенному времени мы с Иззатом Назаровичем вышли встретить гостей. К подъезду дома художников подкатил черный лимузин с российским флажком. Из машины вышли посол и его супруга. Иззат представил меня им, и мы прошли по коридору в мою мастерскую, в которой я накануне прибрался и накрыл стол, поставив фрукты, шампанское и бутылочку коньяка. Гости осмотрелись. Вадим Георгиевич оказался человеком общительным, рассказал, что до Туркмении работал в посольстве Индии, поэтому жара ему привычна, она его не пугает. В отличие от большой влажности воздуха в Индии, здесь ему легче дышится, поскольку воздух сухой, жара не так чувствуется и климат гораздо лучше. Мы выпили коньячку, Иззат отказался, сославшись на здоровье, попрощался и ушел. Вадим Георгиевич начал рассказывать о семье:
– Наталья Григорьевна, моя супруга, в некотором роде художница, она увлекается фотографией, и уже успела снять несколько удачных туркменских пейзажей. В Индии она также много снимала и сделала персональную выставку своих фото, мечтает и здесь выставиться. Она очень любит снимать дикорастущие цветы, кустарники, выхватывая крупным планом детали экзотических растений. Она даже ухитрилась снять куст верблюжьей колючки во время цветения, а также саксаул, перевитые ветки которого похожи на абстрактную скульптуру из дерева.
– Неужели, Вадим, – удивилась Наталья Григорьевна, – ты видишь в моих работах авангард? Мне так понравилось в Туркмении, что я уже сделала, на мой взгляд, несколько удачных кадров. Надеюсь показать их на моей персональной выставке. Наша дочь, она живет в Москве, профессиональный художник, занимается ландшафтным дизайном и очень любит свою работу.
Наталья Григорьевна стала внимательно смотреть на картины, развешенные на стенах, а мы с Вадимом Георгиевичем продолжили разговор:
– Теперь, когда Туркменистан стал самостоятельным государством, и российскому посольству выделили прекрасное здание, мне бы хотелось украсить залы и кабинеты посольства картинами, – сказал он.
– Да, это здание мне хорошо знакомо, мне приходилось бывать в нем. Когда-то его построили специально к визиту в Туркмению лидера Индии Джавахарлала Неру. Позже, в нем жил Никита Сергеевич Хрущев со своей свитой, когда посетил Туркмению. После его визита этот дом ашхабадцы так и называют – «дом Хрущева».
Вадим Георгиевич заговорил о том, какие картины он хотел бы видеть на стенах посольства:
– Надо оформить интерьеры так, чтобы это было на уровне посольства России в Туркменистане. Зал приемов украсить картинами, в которых отражалась бы тема дружественных исторических связей Туркменистана и России. Иззат Назарович подарил мне альбом «Художники Туркменистана». Я внимательно рассмотрел его, и мне понравились ваши работы. Если вы не возражаете, мы заключим с вами договор на создание четырех картин для зала приемов, а также в мой кабинет, и столовую. Я понимаю, что написать столько произведений в короткий срок – большая нагрузка для художника, это займет много времени, поэтому предлагаю сначала написать картины для зала приемов, а в дальнейшем – для кабинета и столовой. Художник Дурды Байрамов уже пишет два натюрморта, но нужен еще один. Байрамов говорил о вас очень хорошо, сказал, что вы любите писать картины на историческую тему, а также пейзажи и натюрморты. Картины для кабинета и столовой подождут, сначала надо решить вопрос в залом приемов. Это – главное место в посольстве. Я не хочу навязывать вам тематику картин, вы сами обдумайте и решите, что вам хотелось бы написать.
– Мне близка тема дружественных связей наших народов. Вы, по-видимому, обратили внимание, когда смотрели альбом, что, большинство моих работ именно об этом. Я предлагаю написать картину о первой миссии двух российских кораблей, прибывших к Каспийским берегам Туркмении под командованием Федора Ивановича Соймонова. Это XVIII век. Экспедицию снарядил сам Петр Великий для создания точной географической карты всего побережья Каспия. Как видите, это сугубо мирный визит. Надо сказать, что Соймонов трижды бросал якорь у туркменских берегов, и до сих пор в районе Красноводска есть бухта его имени.
Вадим Георгиевич с восторгом встретил мое предложение:
– Владимир, вы озвучили то, о чем я думал. А что вы собираетесь написать для столовой и кабинета, я бы хотел узнать сейчас, чтобы заранее обговорить сумму всего гонорара.
– Для кабинета – пейзаж Ленинграда. Наталья Григорьевна успела рассказать, что вы коренной ленинградец. А я учился там и служил на Балтике. Так что Питер хорошо знаю, а вам будет приятно сидеть в кабинете и любоваться видами Невы и Адмиралтейства.
Вадим Георгиевич одобрительно улыбнулся. А я продолжал:
– Вторую картину надо связать с эпохой Петра Великого. Российский император принимает на петербургской верфи первого народного посла Ходжа Непеса и передает ему свиток с грамотой о покровительстве Российской империей прикаспийским туркменам.
– Мне известен этот факт, – сказал Вадим Георгиевич, – но он отражен в исторической литературе по-разному, и в нем присутствует немало вымысла. Тем не менее, Ходжа Непес действительно встречался с Петром Великим, это факт.
Вадим Георгиевич, предлагаю вам сюжет третьей картины:
– В XIX веке русский генерал Столетов основал на Каспии Красноводск и был первым генерал-губернатором этого приморского города. Предлагаю изобразить в картине Столетова, беседующего с ханом прикаспийских туркмен на фоне моря, где идет русский фрегат под белыми парусами и Андреевским флагом. Думаю, что тема третьей картины подойдет для зала приемов.
– Подходит, мне нравится, – сказал посол, – и мы подняли рюмочки с коньяком.
– Я думаю, Вадим Георгиевич, натюрморты для столовой должны быть написаны рукой одного художника, моего друга Дурды Байрамова, он прекрасный колорист, и его работы украсят столовую посольства.
– Согласен, Владимир. А теперь давай перейдем на – «ты», – предложил посол и поднял рюмку.
– Хорошо, Вадим, – я тоже поднял рюмку.
Наталья Григорьевна, смеясь, подняла свой бокал с шампанским и сказала:
– Я тоже присоединяюсь, Володя, зовите меня, просто, Натальей.
Мы содвинули бокалы. Заказ я выполнил, картины украсили интерьер Российского посольства в Туркменистане.
Работа для посольства оказалось переломным моментом в жизненной полосе моих больших потерь, болезней и горестей. Началось душевное выздоровление. А вскоре я получил приглашение на тридцати серийный публицистический фильм «Праведный путь». (Продолжение.)