ВЛАДИМИР АРТЫКОВ

Уходящая натура. Глава 22

Быстро пролетело время подготовительного периода игрового фильма «Служа Отечеству». Художественный совет утвердил актеров на роли, а также эскизы декораций и экспликацию всего фильма. Убедившись в компетентности своего ассистента Эдуарда Аванесова, которому я доверил руководство строительством декорационного комплекса по моим эскизам в павильонах «Узбекфильма», пока я находился в киноэкспедиции. Я со спокойной душой вылетел в Ленинград. Мы с заместителем директора фильма Измайловым начали выбор натуры и интерьеров для предстоящих съемок старого Петербурга.
Еще в Москве, читая сценарий, я отчетливо представил, к каким сценам подойдут натурные места города на Неве, интерьеры дворцов, наиболее точно подходившие для нашего фильма. В Ташкенте, работая над эскизами, я смело вносил туда хорошо знакомые мне интерьеры особняков Петербурга первой половины XIX века, чтобы режиссер заранее имел возможность увидеть, прочувствовать и мысленно развести мизансцены предстоящих эпизодов. Кроме того, подлинные интерьеры освобождали нас от строительства дорогостоящих декораций и поиска антикварной мебели, реквизита и многого другого, что убедительно передает аромат эпохи пушкинского времени. Музейный интерьер со множеством деталей в виде мебели, люстр, картин в рамах, вееров, табакерок, посуды, зеркал, подсвечников, гардин эпохи Николая I дает актерам ощущение причастности ко всему, что их окружает. Для актера это становится средой обитания, а не фоном, на котором он разыгрывает сцену, и тогда он начинает жить в нем, погружаясь в подлинную обстановку эпохи. Я уже знал, что для одного из ключевых эпизодов фильма подойдут сводчатые залы музея Ленинградского высшего художественно-промышленного училища им. барона Штиглица, в котором мне довелось учиться в начале пятидесятых годов. Руководство института поначалу осторожно подошло к решению нашего вопроса, но после подробного рассказа об историческом значении будущей картины, прославляющей Петербург и красоту интерьеров вверенного им учебного заведения, а главное, предложения приличной суммы вознаграждения, ректорат института пошел нам навстречу и дал свое согласие.
Я тут же позвонил в Ташкент Латифу и сообщил ему, что съемки в музее прикладного искусства художественного института, в Соляном переулке, оговорены и нам даже будут предоставлены мебель и реквизит на наше усмотрение. Там же снимем и фасад здания института, его парадный вход с порталом и двумя бронзовыми торшерами, украшенными амурами, изображающих живописцев с палитрой и скульпторов с резцом. К счастью, все это сохранилось в первозданном виде. На «Ленфильме» я отобрал кареты XIX века, они понадобятся в сцене приезда Налымова на бал. Я сообщил режиссеру, что киностудия отреставрирует кареты и нам останется только найти лошадей. Я также сказал, что на «Ленфильме», в цехах, по моим эскизам изготовят несколько уличных светильников, полицейскую будку и покроют асфальт перед зданием особняка бутафорским булыжником. Все это превратит Соляной переулок в улицу XIX века. Латиф поблагодарил меня и спросил:
– Где будем снимать сцену ссоры Налымова на балу и вызов обидчика на дуэль? Как только подберешь места объектов, позвони. Строительство декораций в павильонах киностудии Ташкента идет полным ходом. Аванесов просил передать, чтобы ты не волновался, он точно следует твоим эскизам, впрочем, я и сам захожу в павильоны и держу все под контролем. До скорой встречи. Наш оператор Даврон передает тебе привет.
Сцену бала, застолье и ссору Налымова я предполагал снимать в Юсуповском дворце, интерьеры которого я хорошо знал, но заранее сообщить об этом режиссеру воздержался, зная, как трудно добиться разрешения на проведение съемок на объектах, охраняемых государством и являющихся национальным достоянием страны. Мои опасения оказались не безосновательными. Прождав в приемной около часа, мы были приглашены секретарем в кабинет директора музейного комплекса Юсуповского дворца на Мойке. За столом сидела красивая молодая женщина, изысканно одетая и причесанная, источающая тонкий запах французских духов. Она посмотрела на нас и холодно предложила присесть.
– Слушаю вас, – сказала она, продолжая перебирать бумаги на резном дворцовом столе, на котором стояли телефоны, среди них была и «вертушка», что поднимало положение директора дворца в глазах посетителей. Я представился и начал рассказывать о нашей заинтересованности в проведении киносъемок нескольких эпизодов во вверенном ей Юсуповском дворце, сделав упор на исторической важности и значимости будущего фильма. Не перебивая, директор выслушала меня и также подробно стала назидательно рассказывать нам, словно учитель ученикам:
– Так вот, – начала она, – совсем недавно я уже пошла навстречу просьбам «Мосфильма». Также, как и сейчас вы, ко мне пришли режиссер Элем Климов с художником, оператором и директором картины с просьбой разрешить им снять некоторые эпизоды фильма «Агония» в интерьерах моего дворца. Признаюсь, я поддалась обаянию Элема Климова, тем более, что в свое время он снял замечательную картину «Добро пожаловать, или Посторонним вход воспрещен». Я смотрела этот фильм со своим сыном. Во многом он спорный, но мы были в восторге. Тогда единственная моя просьба к Элему Климову заключалась в том, чтобы группа не нанесла ни малейшего ущерба моему дворцу во время съемок. Оператор фильма Калашников и художник Абдусаламов заверили меня, что кабели осветительных приборов будут тщательно забинтованы и под каждым прибором постелен специальный асбестовый коврик, так что ни одна искра не упадет на пол и ни один гвоздь не будет вбит в дворцовые стены. Директор фильма дал мне торжественную клятву и полную гарантию сохранности и безопасности моего дворца. Конечно, я не могла устоять перед такими имена, как Алексей Петренко, Анатолий Ромашин, Алиса Фрейндлих, когда Климов сообщил, кто будет сниматься в его картине. Я – поверила! И что вы думаете?
Директор сделала скорбную паузу, помолчала и печальным голосом продолжила:
– Они сожгли мне инкрустированный пол в одном из залов! Слава Богу, ожог был небольшим, но это слишком большая потеря. На реставрацию уникального маркетри была истрачена внушительная сумма. Но, дело не в этом, испорчен уникальный пол. Поэтому я дала себе слово, никогда не пускать на порог моего дворца киношников.
Директор посмотрела мне в глаза леденящим взглядом, в котором я прочитал отказ. Не успел я открыть рот, как она сказала:
– Да, да, вы правильно меня поняли, ваши письма, и гарантии от руководства Госкино заберите обратно. До свидания.
Мы с Измайловым вышли из кабинета в вестибюль в полной растерянности от такого радушного приема. В это время к нам подошла миловидная крупная женщина, поздоровалась и представилась:
– Анна. Главный хранитель музея Юсуповского дворца.
– Артыков – художник фильма, Измайлов – замдиректора. Мы из Ташкентской киностудии.
– Видимо вы хотели у нас снимать, но получили отказ, верно?
– Да уж, получили, – горько ухмыльнулся я.
– Не расстраивайтесь, я проведу вас по залам дворца, и мы поговорим.
От Ани, главного хранителя, мы узнали, что хозяйка дворца очень властный, своенравный человек, не терпящая никаких возражений, ведь за ее спиной – муж, один из секретарей Ленинградского горкома, что и дает ей право поступать так, как она считает нужным. Юсуповский дворец ее вотчина, не будем ее строго судить, ведь на ней такая ответственность за сохранность уникального музея.
Мы прошли по залам, спустились по белым мраморным ступеням в знаменитый Юсуповский домашний театр. Анна огляделась и тихим голосом сказала:
– Владимир, провести съемки у нас можно, но нужны письма не только от Госкино СССР и министерства культуры, но и на более высоком уровне. Если вам удастся заручиться поддержкой отдела культуры ЦК, думаю, что тогда вы сможете добиться проведения съемок. Тут уже снимали фильм о Распутине и прожгли пол, это ужасно, я даже плакала. Был переполох, после чего хозяйка категорически запретила проводить съемки во дворце. А свое слово она умеет держать. Так что, действуйте, а я, как главный хранитель, всегда вас поддержу и помогу.
– Спасибо за добрый совет, Аня. Мы сейчас же позвоним нашему режиссеру, чтобы он начал добиваться разрешения на съемки в вашем дворце через вышестоящее начальство.
Из театра по белой мраморной лестнице мы поднялись в вытянутый зал, на стенах которого висело несколько картин. Я сказал:
– Аня, какая шикарная лестница! Она так прекрасно соединяет актовый зал театра и картинную галерею.
– История этой лестницы удивительна. Владелец дворца Николай Борисович Юсупов, будучи в Италии, увидел в одной из старинных вилл красивую мраморную лестницу, которую захотел купить для своего дворца на Мойке. Хозяин дал согласие продать эту лестницу с одним условием, что Юсупов приобретет виллу целиком, что князь и сделал. Лестницу разобрали и перевезли в Петербург, а вилла осталась в Италии. Архитектор Степанов установил это новое приобретение, которое соединило картинную галерею с актовым залом домашнего театра. Вы видите, как лестница вписалась в архитектуру всего дворца, будто она была задумана архитектором Андреем Алексеевичем Михайловым еще в изначальном проекте. А вот этот пейзаж, – Анна указала рукой на висевшую на стене картину в золотой раме, – была подарена в 1914 году племяннице царя Николая II великой княжне Ирине Александровне и Феликсу Феликсовичу Юсупову на их свадьбу. После революции Юсуповы вывезли ценности дворца за границу, а этот пейзаж с дарственной надписью императора на обороте картины, к счастью, остался во дворце. Пейзаж не имеет большой художественной ценности, видимо, поэтому он не очень нравился молодой чете и не был взят ими с собою в эмиграцию. Но автограф, оставленный на подарке, делает эту картину очень ценным экспонатом.
– Анечка, в фильме «Агония» роль Николая II сыграл Анатолий Ромашин, мы с ним старые друзья, познакомились еще в 1965 году на съемках фильма «Утоление жажды» режиссера Булата Мансурова, и наша дружба с Толей продолжается до сих пор. Мне кажется, что Николай II в его исполнении очень убедителен.
– Мне тоже Ромашин очень нравится во всех ролях. Володя, если вы все-таки будете снимать у нас, я вам покажу еще много, много интересного. До встречи, я большая поклонница кино и хочу, чтобы у вас все получилось, и по мере своих сил буду помогать вам.

Латиф добился разрешения. Не знаю, как ему это удалось, но думаю, что не обошлось без помощи Шарафа Рашидова, первого секретарь ЦК Компартии Узбекистана. Они были в хороших отношениях, мне это стало ясно, когда нашу постановочную группу принимал Рашидов перед запуском фильма «Восход над Гангом».
В Ташкент слетались актеры по мере их занятости в той или иной сцене. Михаила Кузнецова поместили рядом, в том же отеле, где жил и я, нас разделяла только стенка. Все свободное от съемок время мы проводили вместе. Когда он хотел поговорить со мной или выпить, то просто стучал кулаком в стену, и я через пару секунд уже был у него, каждый раз напоминая ему, что для вызова есть телефон, по которому можно просто позвонить. На что он отвечал:
– Пока я буду крутить на телефоне твой номер, ты уже будешь у меня.
Однажды рано утром раздался знакомый стук в стенку, я посмотрел на часы – было половина шестого утра.
– Что-то случилось с Михаилом Артемьевичем, – мелькнула мысль. Быстро натянул брюки и пошел к нему.
Дверь в его номер была не заперта. Михаил Артемьевич сидел за столом в трусах и майке, на его лице были видны слезы, на столе стояла початая бутылка «Столичной» и ломтики яблока.
– Что с вами, Михаил Артемьевич, вам плохо? – с волнением спросил я.
– Садись, Володька, прости, что разбудил так рано, – он тяжело вздохнул, плеснул водки себе и мне в стаканы, – мне и плохо и хорошо, одновременно. Так бывает, Володя, тебе трудно понять, ты еще молодой. Давай выпьем за здоровье моего давнего друга Ивана Рыжова. Знаешь такого артиста?
-Знаю, мы познакомились с ним еще в начале шестидесятых, в Свердловске. Он снимался в картине «Самый медленный поезд». Мы жили в одной гостинице «Большой Урал», иногда вместе собирались в просторном номере Павла Петровича Кадочникова. Так что же случилось с вами?
– Давай, Володя, сначала выпьем, я потом тебе расскажу.
Мы чокнулись. Я с отвращением глотнул из стакана, заел кусочком яблока, водка явно не шла с утра. Михаил Артемьевич выпил не закусывая.
– Раз ты немного знаком с Иваном я тебе скажу, сыграл он ужас как много ролей, да нет, не ролей, это слишком громко сказано, в основном, это – эпизоды. Как называют таких артистов, Володька?
– Таких артистов так и называют эпизодниками, – ответил я, но тут же попытался возразить, – ну почему же, у Рыжова были и роли, вот, в фильме «Самый медленный поезд» он очень хорошо сыграл жмота и негодяя, настолько правдоподобно, что зритель, несомненно, возненавидел его.
– Да, уж! Кулаков и прочих скобарей в его послужном списке достаточно. Так вот, Володя, – сказал он, подливая в стаканы водки, – мне полчаса назад позвонила моя жена из Москвы и сказала, что Ивану дали Народного. Конечно, я, как старый его друг, радуюсь, что ему присвоили звание Народного артиста. Он хоть и эпизодник, а получил таки, выходит. Мы с ним теперь сравнялись! На одну планку нас поставило наше правительство, дай Бог им здоровья, – мы чокнулись еще раз.
– Так что же вы плачете, Михаил Артемьевич, если вашего друга так высоко оценили?
– Я рад за него, рад, но обидно мне, ведь что получается. Сколько я главных ролей сыграл, и просто ролей. Первое звание Заслуженный артист Украины я получил еще в пятьдесят пятом году, а Народного артиста РСФСР, в шестьдесят пятом, через десять лет. К тому времени у меня уже были такие фильмы, – он начал загибать пальцы, с трудом вспоминая, – «ЧП. Чрезвычайное происшествие», «Серебряный тренер», «Игра без правил», да что говорить, еще до войны я уже сыграл в «Машеньке», а потом в «Иване Грозном», «Тарасе Шевченко» и что? Такой же, как и Иван, Народный РСФСР. Вот так ценят нашего брата, как тут не плакать? Тут волком завоешь!
– Да что вы, Михаил Артемьевич, успокойтесь, вас зритель любит, обожает, вы для них «Командир корабля» и «Матрос Чижик» на все времена, – подбодрил я его.
– Ты меня не успокаивай. Лучше мне скажи, сколько ты фильмов провел как художник-постановщик? Много, и на многих студиях! И как тебя отметили? Да пока никак, вот видишь! Ты пахал, как вол, а те, кто по кабинетам бегали и начальству лизали одно место, наверняка уже в народных ходят! Так что, ты меня не успокаивай, я эту кухню очень хорошо знаю. Когда меня предлагали выдвинуть на звание Народного СССР, завистники говорили: «За что ему давать? Кузнецов в последние годы снимался на студии «Довженко», пусть Украина его и выдвигает». А когда на Украине обсуждали мою кандидатуру на очередное звание, там завистники кричали: «Кузнецов давно живет в Москве и числится в штате «Мосфильма», пусть они и награждают его». Вот ведь, что получается! Чехарда какая-то. До сих пор так все и решают, и решить не могут. Так и с тобой, Володька, поступят, когда дело дойдет до присвоения звания, а ты уж давно его заслужил, на многих студиях работал по приглашению. А как дело до награждения дойдет, вот тут все и повторится, как со мной. Будут тебя перекидывать из одной республики в другую и ссылаться на то, какие фильмы и на каких студиях ты делал, и также скажут – вот там пусть и дают звание. Как будто мы не одно советское кино делаем, как будто мы не члены одного Союза кинематографистов СССР, и не в одной стране живем.
Я слушал Михаила Артемьевича, и мне вспомнилось, как после работы на фильме «Восход над Гангом» председатель Госкино Таджикистана Султан Шарипович Мирзашоев, в присутствии главного инженера Душанбинской киностудии Эрнста Ахмедовича Рахимова разоткровенничался:
– Я разговаривал в отдела культуры ЦК республики о выдвижении твоей, Владимир Аннакулиевич, кандидатуры на почетное звание. Ведь ты у нас в республике провел восемь картин, и большинство из них о дружбе народов, я им даже привел в пример фильм «Восход над Гангом», который действительно интернациональный. Картина снята по мотивам таджикского поэта Мирзо Турсун-Заде узбекским режиссером Латифом Файзиевым, с русскими, узбекскими, индийскими, таджикскими актерами, и художником-постановщиком, приглашенным из Туркмении. Несмотря на все мои доводы, мне было категорически отказано присвоить тебе звание, сослались на то, что ты не наш, а из другой республики, пусть там дают звания и награды.
– Михаил Артемьевич, – сказал я, – в конце концов, не за награды и звания работаем, это искусство, без которого мы не мыслим своего существования. Это наш крест и нести нам его до конца жизни. Вот сниметесь в этой исторической картине, и вам обязательно присвоят Народного артиста СССР, вы его по праву заслужили. А сейчас успокойтесь, отдохните, примите душ, поспите, завтра рано утром мы выезжаем в экспедицию, в город Ангрен.
– Какой город?
– Шахтерский город Ангрен, в ста километрах от Ташкента. Там вы и Тимофей Спивак будете сниматься верхом на конях, да еще переходить вброд горную реку.
– Я, на коне? Ты меня представляешь в седле в мои годы и с моим-то весом, – Михаил Артемьевич похлопал себя по животу.
– Ничего, каскадеры подобрали вам спокойную лошадь. А уж в седло, как-нибудь, общими усилиями посадим.
– Ну, Володька, ты меня насмешил, я в седле. Не поздновато ли скакать!
– Привыкайте, Михаил Артемьевич, у вас много сцен верхом на лошади.
Мы посмеялись, я увидел, что настроение у него поднялось.
– Все в порядке, пожалуй, я пойду к себе. Если что, стучите в стенку, азбука Морзе надежнее телефона.

Отсняв материал в Ангрене, Бухаре, павильонах Ташкентской киностудии, часть нашей группы вылетела в Ленинград. Нас разместили в новой, еще не до конца сданной гостинице, где гулял запах красок. Мы с Михаилом Артемьевичем опять оказались соседями по этажу, но наши номера уже не были смежными. Также, как и в Ташкенте, мы продолжали общаться, но теперь к нам присоединилась Тамара, которая прилетела ко мне в Ленинград, как только мы устроились.
Сначала отсняли сцены на Соляном переулке и в интерьерах музея прикладного искусства художественного института. И начали осваивать залы Юсуповского дворца на Мойке. Латиф дал задание второму режиссеру вместе с Измайловым пригласить на съемку для сцены бала артистов балета. Выслушав, я вмешался в разговор:
– Латиф, в студенческие годы я дружил с солистом балета Мариинского театра Юрием Мальцевым. Конечно, это было в начале пятидесятых годов, и если он жив, то уже давно на пенсии, но кто знает, может он не теряет связь с театром и сможет помочь нам подобрать балетные пары для бала.
– Что тебе для этого потребуется?
– Прежде всего, в наше с Измайловым распоряжение потребуется машина для оперативности, не трястись же нам в трамвае, теряя время. Измайлов нужен на случай, если придется сразу заключать договор с артистами. Уже через полчаса мы с Измайловым были на служебной проходной Мариинского театра. Я объяснил дежурному вахтеру ситуацию. Он сразу соединил меня по внутреннему телефону с инспектором балетной труппы. Выслушав меня, инспектор сказал:
– Сейчас к вам спустится артист балета, который занимается мимансом нашей труппы.
Вскоре к нам подошел высокий, прямой мужчина с лицом, испещренным мелкими морщинами. Поздоровавшись, пригласил нас следовать за ним. Мы двинулись по длинным полутемным коридорам и лестницам Маринки.
Я спросил его:
– Вы случайно не знаете солистов балета пятидесятых, шестидесятых годов?
– Кого вы имеете в виду?
– Тогда я знал и дружил с солистом балета Юрием Мальцевым.
Мужчина, с которым я разговаривал, резко остановился, да так, что я налетел на него. Я увидел его удивленные глаза, и очень знакомую улыбку:
– Мальцев – это я, а ты Артыков. Боже, какая встреча! – мы обнялись, – Володя, какими судьбами, ведь прошло столько лет, ты даже не узнал меня!
– Да и ты меня не узнал, Юра!
– Вот, Володя, я давно на пенсии, оттанцевал, но продолжаю работать в театре. Под моим началом такие же пенсионеры, как и я. Мы продолжаем танцевать, изображая гостей на балах в тех спектаклях, в которых я когда-то солировал.
– Я помню тебя, Юра, когда ты блистал с такими партнершами, как Ястребова, Дудинская. Да и фильм-балет Шостаковича «Барышня и хулиган» не раз с удовольствием смотрел по телевидению, ты блестящий «хулиган». Я не раз вспоминал тебя и всех наших друзей: Женю Широкова, Стаха Чижа. Хорошее было время. Все разлетелись.
Мы продолжали разговаривать, идя по закулисьям театрального лабиринта, иногда останавливались, вспоминая детали из нашей далекой дружбы:
– Ты знаешь, года два назад я решил написать письмо Жене, – рассказывал Юра, – он в Перми живет. Я накатал страниц десять, а когда закончил, посмотрел на листки бумаги, и увидел, что отправлять письмо нельзя, строчки были размыты моими слезами. Я писал, вспоминал и плакал. Ведь мы с ним дружили, когда я учился в Пермском хореографическом училище, а он в художественной школе. Я окончил училище, и был принят в труппу Мариинского театра, а Женя поступил в Свердловское художественное училище. И когда вы вместе поступали в Штиглица, я уже был солистом в Мариинке. Такова судьба балетных, рано начинаем и рано заканчиваем свою карьеру. Это вы – художники можете трудиться до тех пор, пока глаза видят, а руки могут держать кисть. Очень рад тебя видеть. Думал, что больше никогда не увижу своих старых друзей. Рассказывай, что тебя привело к нам в театр?
Я рассказал, что работаю художником фильма. Юра всплеснул руками:
– Я не раз видел твое имя и фамилию в титрах, бывая в кино, да и по телевизору тоже. Думал, какое странное совпадение, но не отождествлял с тобой. Ведь мы попрощались, когда ты ушел служить на флот. Я бы не удивился, увидев тебя в форме адмирала, – пошутил Юра.
– Так вот, Юра, нам надо снять сцену бала в Юсуповском дворце, где нужны артисты балета. Прошу тебя помочь в этом.
– Сколько пар надо для этой сцены? В каком зале дворца будет проходить съемка?
– В большом Белоколонном зале. Сколько там может разместиться танцующих?
– Этот зал я хорошо знаю, в нем двадцать четыре колонны. Думаю, двадцать танцующих, да плюс гостевое окружение, этого будет достаточно, чтобы создать атмосферу бала. Костюмы у нас свои, вплоть до париков, вееров, лорнетов и перчаток. Когда назначена съемка?
Тут вступил в разговор Измайлов:
– Режиссер назначил на послезавтра, в десять утра.
– Очень хорошо, я успею обзвонить своих, балетных, и они прибудут прямо к вам во дворец. Вы только предупредите вахту и подготовьте комнаты для переодевания артистов и зеркала для грима.
Артисты балета в костюмах заполнили Белоколонный зал и приготовились танцевать. Вспыхнули осветительные приборы, направив лучи на артистов. Зал превратился в яркое зрелищное представление, режиссер скомандовал:
– Мотор! Начали!
Грянула музыка и танцующие пары закружились, проплывая перед объективом кинокамеры. Наш оператор Даврон после каждого дубля говорил, прикладывая правую руку к сердцу:
– Как это вам Володя-акя удалось все организовать! Это так здорово!
Затем оператор взял в руки ручную камеру «Конвас» и ходил с ним среди танцующих, выхватывая крупные планы артистов и различные детали. Я видел, с каким удовольствием он снимал эту сцену. Он просто упивался работой.
– Стоп! Снято! – Раздался голос режиссера.
Латиф Файзиев поблагодарил артистов балета за высокий профессионализм, которым так славится Мариинский театр. Особую благодарность он выразил Юрию Мальцеву, сказав:
– Какое счастье, что вы, Юра, сохранили дружбу с нашим художником, пронеся ее через годы, и сегодня встретились, чтобы подарить нам великолепное зрелище с вашими прекрасными артистами.
Танцующие пары застыли, свет погас, и сказка исчезла, превратившись в обычную массовку, которая выстроилась в очередь за получением гонорара.

К счастью, на протяжении всех съемок во дворце директора мы не видели. Скорее она не хотела видеть нас, чтобы не расстраиваться. Нас это вполне устраивало. Аня же стала моим главным помощником: весь необходимый для съемок реквизит в виде фарфоровой посуды, хрустальных бокалов, подсвечников и всего того, что я отобрал в закромах Юсуповского дворца, Аня предоставила нам для сцены банкета и бала. Я поставил перед директором вопрос о том, чтобы Аня получила вознаграждение, ведь без ее помощи мы не смогли бы сервировать банкетный огромный стол подлинными предметами XIX века. Жадность директора фильма мы с Латифом сломили, и он оформил Аню на время съемок ассистентом режиссера по реквизиту на полставки. Но, к сожалению, несмотря на все предосторожности и предупреждения главного хранителя без происшествий не обошлось.
Во время съемок сцены банкета Налымов, по сценарию, должен плеснуть из бокала шампанским в лицо обидчика. Эту сцену мы сняли тремя дублями, и трижды шампанское попадало на скатерть музейного стола. Мы не предполагали, что шампанское может оставить пятно на столешнице из карельской березы. И только после отснятого эпизода, когда убрали посуду и сняли скатерть, к ужасу увидели большое круглое пятно, размером со столовую тарелку, резко выделявшееся на светлой поверхности столешницы. Аня закрыла лицо руками и заплакала. Латиф посмотрел на меня вопросительно. Я пожал плечами:
– Попробуем оттереть.
Аня, услышав мои слова, взмолилась:
– Умоляю, не прикасайтесь к столу, здесь нужен специалист реставратор – краснодеревщик. А сейчас прошу всех покинуть банкетный зал, я закрою двери до прихода реставратора, не дай Бог узнает наш директор, поэтому прошу всех молчать.
– Аня, у вас же есть во дворце свой реставратор?
Аня замахала на меня руками:
– Есть, конечно, но он не должен об этом знать, все сразу будет известно директору, надо искать краснодеревщика на стороне.
На наше счастье, Юра Мальцев присутствовал на этой съемке, не желая со мной расставаться, он все свободное время проводил в Юсуповском дворце и даже снимался в сцене банкета, загримированный и одетый в форму русского офицера. Увидев темное пятно от шампанского на столешнице, Юра отозвал меня в сторонку и сказал:
– У меня есть знакомый краснодеревщик. Он у нас работал в театре реставратором мебели. Он уже старенький, давно не работает, но у меня сохранился его телефон. Если он жив и здоров, то обязательно приедет по моему звонку. Спроси у Ани, откуда можно позвонить?
Аня повела нас в свой кабинет, и оттуда Юра дозвонился и договорился с реставратором, рассказав ему, что произошло. Прижав трубку ладонью, спросил:
– Вы можете прислать за ним машину, тогда он приедет сейчас же с инструментом.
– Да, конечно, – сказал я.
Измайлов, взяв адрес, сам поехал за мастером. Краснодеревщик оказался сухоньким, небольшого роста небритым старичком, в руках у него был маленький фибровый чемоданчик, какой в те годы был обязательным атрибутом любого спортсмена.
– Алексей Михайлович, краснодеревщик, – представился он.
Я взял его под руку и проводил в злополучный зал. Алексей Михайлович внимательно осмотрел пятно, погладил его ладошкой, понюхал пальцы и сказал:
– Шампанское, – провел пальчиками еще раз, понюхал, – полусладкое. Прошу оставить меня одного.
– Надолго?
– Минут на пятнадцать – двадцать. Да чтобы никто не входил, – погрозил он пальчиком.
Аня закрыла его на ключ, а сама спустилась на первый этаж в кабинет директора, занять ее разговорами, чтобы не допустить ее нечаянного появления на втором этаже, в зале.
Потянулось время, все молчали. Двадцать минут показались вечностью. Раздался стук в дверь, стучал краснодеревщик, а Аня еще не вернулась, старинный медный ключ она держала всегда при себе. Я в замочную скважину сказал Алексею Михайловичу, чтобы он немного подождал, скоро его выпустят. Действительно, через минуту Аня появилась и открыла дверь зала, куда мы бросились, чтобы посмотреть на стол. Стол сверкал в первозданном виде! От пятна не осталось и следа. С радостью, пожимая руку, я сказал Алексею Михайловичу:
– Вы, гений! Вы не только смыли пятно, но и спасли от больших неприятностей нашу группу и увольнение с работы главного хранителя Анечки.
Аня расцеловала мастера, а Измайлов тут же на этом столе отсчитал нашему спасителю обещанные сто пятьдесят рублей, добавил еще пятьдесят, и торжественно произнес:
– Это – я лично от себя, и бутылку шампанского в придачу от нашего исходящего реквизита. Машина вас ждет, маэстро, у подъезда, она доставит вас прямо к дому.
Краснодеревщик гордо прошел под восхищенными и благодарными взглядами всей группы, которая провожали его аплодисментами. Измайлов галантно подарил по две бутылки шампанского Юре и Ане.

Счастливая Аня шепнула мне:
– Я приглашаю тебя в святая святых нашего музея. К сожалению только одного тебя. Туда пускают лишь высоких иностранных гостей, остальным путь туда заказан.
– Это, что, секретный объект?
– Это будуар Зинаиды Юсуповой. Больше я тебе рассказывать ничего не буду, но знаю заранее, что ты будешь приятно удивлен. Там ждет тебя визуальный подарок.
В это время подошел Латиф со словами:
– Секретничаете за спиной режиссера. Анечка, вас с Володей, приглашаю вечером в ресторан «Астория». С нами будет Михаил Артемьевич Кузнецов и старый твой друг Юра Мальцев, я его уже пригласил. Сегодня ваш день! Ждем вечером в «Астории».
Латиф отошел, а мы с Аней растворились в анфиладе залов дворца. Открыв ключом массивную высокую дверь, шагнули в продолговатое помещение с большим окном и картинами на стенах. Первое, что я увидел, была банкетка красного дерева, обитая перламутровой с набивкой тканью, ее я узнал сразу. С детства мне была хорошо знакома картина Валентина Серова, по репродукциям, а позже, я не раз видел ее в Третьяковской галерее. На ней был изображен портрет Зинаиды Юсуповой с белой сибирской лайкой. На шее Зинаиды была черная ленточка, на груди темная кружевная вставка, а вокруг перламутровое буйство красок, оттененное небрежно брошенной на край банкетки темным собольим мехом. Я посмотрел еще раз на банкетку, и в моих глазах живо всплыла вся гениальная картина Серова.
– Мы с тобой можем присесть на этот исторический диванчик, – почти шепотом сказала Аня.
– Как, мы можем сесть на этот музейный экспонат?
– Можем, ты забыл, что с тобой главный хранитель музея.
Мы присели на диванчик, на котором почти столетие назад позировала красавица Зинаида Юсупова великому русскому живописцу Валентину Серову. Я замер. Мне показалось, что сам Серов присутствует здесь, и я вижу, как он продолжает писать портрет.
– Очнись, – потрепала меня за плечо Аня. – Что с тобой? Ты побледнел, тебе плохо?
Я сжал ее руку и прошептал:
– Я испытываю такое чувство, такое волнение, будто это происходит не со мной, спасибо тебе. Ты погрузила меня в прекрасные грезы.
Мог ли я мечтать, что вот так, просто, можно прикоснуться к истории.
– Я рада, что ты доволен, это мой тебе подарок. А теперь, Володя, давай выпьем, – она достала из сумки фужеры и бутылки с шампанским.
– Открывай и разливай!
Мы выпили за великое русское искусство. (Продолжение.)