ВЛАДИМИР АРТЫКОВ

Уходящая натура. Глава 12

Вячеслав Михайлович Молотов в своем выступлении по всесоюзному радио официально объявил о вероломном нападении немецко-фашистских войск на нашу страну. Мое безмятежное и радостное детство перешло в тревожное отрочество, я почувствовал, что взрослею. Изменились и ребята нашего двора. Вчерашние игры и шалости перестали для нас быть значительными. Нам хотелось больше быть среди взрослых, и что интересно, мы стали внимательно слушать радио, но уже не передачи для детей, а сводки, где подробно сообщалось о тяжелых изнурительных боях и больших потерях Красной армии, об оставленных селах и городах, о тяжелой обстановке на фронтах Великой Отечественной войны.

Плакат Ираклия Тоидзе «Родина-мать зовет!»

Жизнь поделилась на два понятия: время до войны и во время войны. Москва на глазах менялась, все окна были заклеены газетными крестообразными полосками, говорили, что это защищает от ударной волны при бомбежках. С наступлением сумерек Москва погружалась в абсолютную темноту, и только узенькие полоски света от зачехленных фар движущихся машин, создавали впечатление хоровода светлячков, которыми я любовался еще до войны в Белёве в бабушкином саду. Мы с ребятами знали, что во второй половине дня происходит дозаправка аэростата, лежащего на приколе недалеко от нашего дома, на Гоголевском бульваре. Каждый вечер его поднимали над Москвой, как и сотни других аэростатов, и тянущиеся от них к земле стальные тросы, словно туго натянутые струны, образовывали стальные вертикали, встающие преградой на пути фашистских самолетов. Часам к пяти вечера мы бежали к памятнику Гоголю, чтобы встретить восемь девушек, идущих подле летящей над их головами, заправочной «колбасы». Они шли по четыре, с каждой стороны наполненной газом «колбасы», в пилотках и облегающих фигуру гимнастерках и юбках, в ладных сапожках, обжимающих упругие молодые икры. Одной поднятой рукой каждая девушка крепко держала веревочную петлю, удерживая «колбасу», стремящуюся вырваться и улететь в небо. Отделение аэростатчиц двигалось от Арбатской площади мимо памятника Гоголю в сторону станции метро «Дворец Советов». Мы пристраивались к девушкам, стараясь не отставать от них, отчего строевой шаг часто сбивался на бег. Наше шествие заканчивалось на середине бульвара, где лежал аэростат, покрытый маскировочной сетью, словно огромная серебристая рыба, попавшая в бредень. Тут начиналось самое интересное, перекачка газа, а точнее передавливание его через широкий рукав из «колбасы» в аэростат. Было забавно смотреть, как девушки катались по «колбасе», словно по пуховой перине, топча ее руками и ногами, ползая на четвереньках, чтобы отжать весь газ до последней капли. По мере убавления газа в «колбасе», девушки скручивали ее, чтобы ни одна капля там не осталась. Мы с удовольствием помогали им в этом, тоже катаясь и ползая, подражая девушкам, но, к сожалению, строгий сержант в юбке, не всегда позволяла нам делать это. Вечером, девушки, крутя ручками механической лебедки, поднимали уже наполненный газом упругий аэростат в небо, до облаков, разматывая тонкий стальной трос. Аэростатов над Москвой было так много, что мне это напоминало огромный аквариум, наполненный серебристыми рыбками, вуалехвостами. Ночами, когда лучи прожекторов, отыскивающих в черном небе вражеские самолеты, попадали на аэростаты, они вспыхивали яркой фольгой, превращаясь в елочные игрушки, лучи же прожекторов продолжали движение по небу то разбегаясь, то скрещиваясь, а то, замирая, упирались в самое небо.
Авианалеты усиливались и, как правило, воздушные тревоги объявляли поздно ночью или ранним утром, когда рассвет над Москвой только занимался. На крыше высокого серого прямоугольника – здания библиотеки имени Ленина – разместился орудийный расчет зенитчиков. С земли скорострельное зенитное орудие смотрелось палочкой на фоне неба, отчетливо были видны и зенитчики, малыми мурашами шевелившимися около орудия, его ствол поворачивался то вправо, то влево, а то, описывав круг, замирал. Я мечтал увидеть, как зенитка будет сбивать фашистский самолет, но мне не повезло, этого я не увидел, но зато, яркие всполохи трассирующих снарядов и резкие хлопки зенитки, от которых закладывало уши, я видел и слышал. Над Красной Пресней стояло зарево пожарищ от немецких «зажигалок». Однажды бомбы угодили в пруды зоопарка, и пух водоплавающих красавцев лебедей и уток еще долго летал белыми снежинками, поднятый взрывной волной высоко над Пресней. Недалеко от нашего дома тяжелая фугаска попала в театр Вахтангова на Арбате, разрушила его, оставив лишь часть стены фасада, превратив здание в груду кирпичей, с глубокой воронкой посередине, и выбитыми окнами рядом стоящих домов. Многие утверждали, что бомбой был пробит и туннель метро, на участке между Арбатской и Смоленской станцией, проходивший на небольшой глубине, под актовым залом театра. Мы с ребятами бегали туда, и успели во время, потому что к концу следующего дня, на этом месте был возведен высокий деревянный забор, на котором расклеили плакаты. На одном был изображен черной краской профиль Гитлера, его длинный нос вторгался на территорию Страны Советов, а красноармеец, держа в руках винтовку, русским штыком протыкал нос Гитлеру. На втором плакате была нарисована седая женщина в развевающемся платке, ее левая рука призывно поднята, правая держала лист с военной присягой. Фоном были примкнутые штыки, а сверху надпись «Родина – мать зовет!». Плакаты так нам нравились, что, придя домой, я взахлеб описывал их маме, а Соня тоже обещала обязательно посмотреть на них вместе в подругами из класса. Женя как старшая сестра посоветовала мне нарисовать плакат по памяти, и даже дала четвертушку ватманского листа, я очень старался, но у меня ничего не получилось, и я запрятал его далеко в письменный стол, чтобы никто не видел.

Кукрыниксы: Николай Александрович Соколов, Порфирий Никитич Крылов, Михаил Васильевич Куприянов

В военные годы, в газетах «Правда» и «Известия», постоянно печатали карикатуры художников Кукрыниксов, Бориса Ефимова, Ираклия Тоидзе. О том, что Кукрыниксы – это не фамилия одного человека, а тройка художников – Михаил Куприянов, Порфирий Крылов и Николай Соколов – работающих вместе, я узнал только после войны, когда поступил в художественную школу на Чудовке. Сатирические плакаты и рисунки в газетах мы ждали наравне со стихами Константина Симонова, Александра Твардовского, Сергея Михалкова, Льва Ошанина. Карикатуры я вырезал и наклеивал в альбом, а чаще срисовывал. Стихи мы с сестрами заучивали наизусть. Арбатская улица была очищена от обломков кирпича и мусора, и по ней, как ни в чем не бывало, ехали автомобили, двигались пешеходы, маршем шли батальоны защитников Москвы навстречу врагу, а в проходных дворах выстраивались длинные очереди: булочные теперь работали с черного хода, отпуская по карточкам хлеб.

Первую похоронку с фронта мы получили в разгар битвы за Москву. Мама, рыдая, читала сообщение о гибели дядя Вити Дроздовского. Я вспоминал, как зимой 1938 года он неожиданно появился у нас в квартире. На следующий день, после завтрака, на мамин вопрос:
– Какие у тебя, Витенька, планы на сегодня?
Дядя Виктор ответил:
– Хочу сфотографироваться на память с любимым племянником, ты приодень Володю и подскажи, где поблизости хорошая фотография.
– На Арбате их много, выбирай любую.
Мама одела меня в бежевый шерстяной костюмчик с накладными карманами и пояском, под короткими штанишками были тёплые коричневые гетры, заправленные в фетровые валеночки. Мы шли по Арбату, падал мелкий снежок, щеки пощипывал морозец. Дядя Витя был одет в темно синюю шинель с голубыми петлицами на отворотах воротника, белый шелковый шейный шарф, синюю фуражку с голубым околышком и черным лаковым козырьком, на ногах сверкали хромовые ботинки. Он держал меня за руку с левой стороны, так как правой рукой отдавал честь встречающимся военным, их попадалось на нашем пути довольно много, но они были в шинелях не такого цвета, как у дяди Вити.
– Дядя Витя, а почему эти военные в серых шинелях, а один, даже в черной?
На что он отвечал:
– В серых шинелях одеты командиры сухопутных родов войск, в черных – моряки, а у летчиков – темно-синяя форма, как у меня. Теперь ты будешь сам различать, кто в пехоте или в танке, кто – на корабле, в море, а кто – летает в небе.
– Раз ты в небе, значит, ты – летчик? Вот здорово!
– А ты, когда вырастешь, кем хочешь стать?
– Я хочу быть моряком! – гордо ответил я.

Володя Артыков и Виктор Дроздовский. Зима 1938 г.

Так болтая, мы шли по Арбату, пока дядя Витя не открыл застекленную дверь одной из фотографий. В прихожей нас встретило чучело оскалившегося мохнатого медведя, а рядом, на стене – вешалка из рогов оленя, на ней висела дамская коротенькая шубка и вязаная беретка. Дядя Витя снял с меня пальто и шапку, разделся сам, повесив вещи на свободный рог. Он подвел меня к старинному высокому зеркалу в черной резной раме, вынул расческу, поправил мои кудри и причесался сам. Из соседней комнаты нас позвал голос:
– Проходите, следующий!
Из дверей, откуда раздавался голос, вышла молодая женщина, с ярко накрашенными губами и тщательно уложенной волнистой прической коротких волос, с глубоким вырезом на платье. Мы с дядей Витей пропустили ее, в ответ получив улыбку. Она потрепала мне щечку и кокетливо спросила:
– Какой милый мальчик, это ваш?
– Да, это мой… племянник.
Она набросила шубку и выпорхнула на улицу, помахав пальчиками смотревшему ей вслед дяде Вите. Мы вошли в просторную комнату, на стене висел яркий фон с нарисованным морем, чайками, пальмами и белым пароход вдали. На тяжелом деревянном штативе стоял громоздкий фотоаппарат. Дядя Витя поздоровался. Фотограф с большим орлиным носом и залысиной, обрамленной седыми редкими кудряшками остатков волос, расплылся в улыбке, показав единственный желтый зуб во рту, и сказал сильно грассируя:
– Здрра…сьте, товарищ летчик! Для вас я сменю фон.
С этими словами он потянулся к шнурку с кольцом.
– Фон как рраз для вас, на нем у меня наррисована целая эскадррилья наших советских аэрропланов и даже один диррижабль, очень кррасивое зррелище, не далее, как вчерра, я фотогррафировал двух герроев – они тоже летуны, прравда, они пока еще куррсанты, но это не важно, главное, им очень понрравился этот фон!
Дядя Витя остановил его рукой.
– Нет, нет, без всяких фонов.
– Зрря отказываетесь, молодой человек, ведь это вам ничего не будет стоить. Но, желание клиента для нас – закон.
Дядя Витя поднял меня на руки и поставил ножками в валеночках на венский стул, а сам присел рядом, придерживая меня рукой.
– Очень хоррошо! Вы абсолютно прравы, я только задеррну гаррдиной фон, чтобы он не мешал вам, и чтобы было все, как вы хотите!
Он поправил свет софита, который слепил мне глаза, припал к аппарату, накрыл себя пологом, откуда появилась его рука, держащая тросик.
– Не моррга…ть! Внима…ние! Сейчас вылетит пти…чка!
Птичка не вылетела, фотограф выдвинул задвижку, что-то щелкнуло, он сбросил с себя полог на аппарат и сказал:
– Вы пока одевайтесь, а я выпишу квитанцию, прридете через два дня.

Через год дядя Витя воевал на Карельском перешейке, был ранен в этой странной зимней войне, продлившейся сто пять дней.
К счастью, эта фотография у меня сохранилась, пройдя через военное детство, землетрясение и многое другое, что выпало на мою долю в жизни, где были и потери и обретения.
Наша памятная фотография из далекого довоенного времени – это все, что осталось от дяди Вити, погибшего за Родину в 1941 году. (Продолжение.)